Страница 38 из 57
Когда «Ягуар» преодолел последний поворот горного серпантина, перед глазами Даын открылся вид, от которого у неё перехватило дыхание.
Гонконгский университет науки и технологий (HKUST) не имел абсолютно ничего общего с классической архитектурой старинных европейских или американских кампусов. В нем не было ни грамма бостонского красного кирпича, ни готических шпилей, ни плюща, обвивающего древние дубовые двери.
Основанный всего четыре года назад, в 1991 году, кампус выглядел как грандиозный, футуристический дворец из научной фантастики, высеченный неизвестным гением прямо в отвесных, суровых гранитных скалах, террасами спускающихся к прохладным лазурным водам залива Клиауотер.
Главный полукруглый корпус встречал студентов гигантским, каскадным стеклянным атриумом. Каждое утро слепящее тропическое солнце переламывалось в его витражах на миллионы золотых, бирюзовых и серебряных бликов, заливая полированный бетонированный пол ярким светом.
В атриуме стоял особый, гулкий акустический эхо-эффект. Каждое утро сотни студентов шагали по его пролетам, и звук их шагов сливался в единый, непрерывный ритм. Пахло свежим бетоном, специальным водоотталкивающим строительным лаком, полированной нержавеющей сталью и холодным воздухом из мощных вентиляционных шахт.
На площади перед центральным входом возвышался главный символ университета — гигантский, ярко-красный металлический монумент абстрактных солнечных часов. Для большинства студентов он служил просто ориентиром для встреч, но Даын он казался грозным, молчаливым памятником самому Времени. В Гонконге 1995 года время не текло плавно и меланхолично, как в тихих реках Сеула — оно мчалось с оглушительным свистом, спрессовывая эпохи в месяцы.
Даын поселили в корпус для иностранных студентов, в комнату №402 на четвертом этаже. Общежитие стояло на самом краю скалистого обрыва.
Когда водитель занес чемоданы и раскланялся, Даын осталась одна. Она подошла к высокому окну во всю стену и распакнула стеклянную створку. В комнату мгновенно ворвался влажный, горячий морской бриз, принесший с собой шум прибоя и запах соли.
Комната была оформлена в стиле абсолютного, минималистичного функционализма:
Две узкие кровати из светлого сушеного бука;
Встроенные письменные столы из матового ламинированного пластика;
Снежно-белые оштукатуренные стены без единой картины или украшения;
Новенькие настенные лампы дневного света, дававшие яркий, бескомпромиссный белесый поток.
Даын вытащила из сумочки свой новенький пейджер Motorola в черном пластиковом корпусе — подарок отца перед отлетом. Экранчик мигнул зеленоватым светом, и на нем высветилось первое сообщение из Сеула:
[СЕУЛ 18:30] : МЫ ПРИЛЕТЕЛИ. ПРИВЕТ ОТ ДЕДУШКИ. ПОЗВОНИ, КАК РАЗЛОЖИШЬ ВЕЩИ.
Даын аккуратно положила пейджер на стол, откинулась на спину на мягкий матрас и впервые за долгое время тихо, свободно вздохнула. Здесь, на этой технологичной скале, отрезанной от остального мира зелеными холмами, она впервые была абсолютно одна. Без нянь, без водителей, без строгих взглядов бабушки и без тени успешной сестры Сунхи.
Первая же неделя занятий наглядно продемонстрировала Даын, насколько сильно отличается студенческая среда Гонконга от элитных корейских учебных заведений.
В академии «Чхонмён» внешний вид был строгим индикатором статуса: идеально отглаженные формы, кожаные портфели, дорогая обувь и выверенная осанка.
В HKUST местные гонконгские студенты — в основном дети из простых семей рабочих, мелких торговцев и портовых служащих, поступившие благодаря феноменальным математическим способностям — выглядели подчеркнуто, даже агрессивно просто:
Они вечно бежали по длинным коридорам кампуса со скоростью урагана, шурша пачками свежая распечатанных на матричных принтерах компьютерных кодов или конспектами по международному праву. В руках у каждого второго находился бумажный стаканчик с крепчайшим, темно-янтарным местным чаем с добавлением сгущённого молока (пай-дон-чай) или жестяная баночка с охлаждённым соевым напитком.
Они общались между собой на стремительном, как пулеметная очередь, кантонском диалекте, на лету перескакивая на безупречный, звонкий британский английский с легким местным акцентом.
В первые дни Даын, выходившая из корпуса в узкой юбке-карандаш, шелковой блузке и на каблуках, ловила на себе вежливые, но явно недоуменные взгляды. Слишком много Сеула, слишком много официальности, слишком много «старых денег».
Однако под этой общей массой серых университетских толстовок скрывался иной, теневой пласт. Hide it was impossible.
Мы — дети наследных правителей Азии: сыновья и дочери чеболей, наследники тайваньских текстильных и микроэлектронных империй, дети владельцев гигантских судоходных линий Гонконга и сыновья сингапурских чиновников высшего ранга — вычислили друг друга в первые три дня.
Это произошло без единого слова, без формальных знакомств или обмена визитными карточками. Это работало на уровне подсознательных инстинктов и многолетней дрессировки:
Мы сформировали свой закрытый, негласный клуб — настоящую касту неприкасаемых.
Нас выделяли мелочи:
Парковка у северных ворот: Там, где обычные студенты припаркуют свои старенькие весики или мопеды, у наших ребят стояли глянцевые, словно мармеладные конфеты, новенькие Porsche 911, серебристые Mercedes-Benz S-класса и даже один бардовый Ferrari F355, принадлежавший сыну гонконгского девелопера;
Свобода выходного дня: Спокойное, будничное отношение к расстояниям. Когда кто-то из нашей компании мог в пятницу вечером между делом сказать: «Слушайте, в Гонконге скучно на выходных, полетели в Токио? Я забронировал столик в роппонги на ужин», и это не вызывало ни у кого ни малейшего удивления;
Едва заметные аксессуары: Наследник тайваньской микроэлектронной корпорации мог носить растянутую футболку, но на его запястье болтались редчайшие часы Patek Philippe Perpetual Calendar за сотни тысяч долларов.
Но Гонконг 1995 года обладал удивительным качеством — он не терпел заносчивости. В отличие от Сеула, где границы между сословиями были залиты бетоном строгих конфуцианских правил, здесь снобизм выглядел глупо и смешно.
Наша каста оставалась монолитной — мы прекрасно понимали, что через десять лет свяжем бизнес-империи наших родителей взаимовыгодными контрактами, браками и совместными инвестиционными фондами.
Но именно здесь, в HKUST, юность и непередаваемый дух свободы позволяли нам искренне, без тени фальши дружить со всем миром.
Даын быстро научилась сбрасывать свою «шёлковую броню». Она купила в университетском магазинчике простую серую толстовку, сменила модельные туфли на легкие белые кеды и уже через две недели могла спокойно сидеть на бетонных ступенях перед библиотекой рядом с парнем, чьи родители всю жизнь торгуют сушеной рыбой на ночном рынке в Яуматей.
Выбор факультета международных отношений в технологическом университете казался сеульским родственникам Даын чистой водой авантюрой. Гуманитарная школа HKUST только-только формировалась.
Но отец Даын снова оказался гениальным стратегом.
Профессорско-преподавательский состав факультета был набран из лучших умов Гарварда, Оксфорда и Сорбонны, которых привлекли сюда астрономическими окладами и полной свободой исследований.
Кампус стал идеальной смотровой площадкой для наблюдения за рушащимся и пересобирающимся заново миром. С высоты Клиауотер-Бей мы изучали геополитику не по пыльным архивным документам, а по свежим, еще пахнущим типографской краской выпускам газет South China Morning Post и The Wall Street Journal:
Обратный отсчет 1997 года: До момента, когда Великобритания официальной церемонией передаст суверенитет над Гонконгом Китайской Конституционной Республике и её императрице, оставалось меньше двух лет. В воздухе висело электрическое напряжение. На семинарах местные студенты яростно спорили о британском наследии, о законах Пекина, о том, уезжать или оставаться. Наследники же крупных состояний слушали эти споры с замиранием сердца, понимая: они присутствуют при тектоническом сдвиге всей азиатской истории.
Технологический прорыв: В соседних корпусах лаборатории инженеров работали круглые сутки. Нам, гуманитариям, показывали первые веб-страницы в новейшем браузере Netscape Navigator. Мы первыми понимали, что интернет станет главным дипломатическим и финансовым оружием XXI века.
Окончательный перелом в сознании Даын произошел в конце октября, во время открытых дебатов дипломатического клуба.
Тема заседания звучала остро: «Будущее финансовой системы Гонконгского доллара после 1997 года: Интеграция с Юанем или сохранение привязки к Фунту».
Аудитория была забита до отказа. В судейской коллегии сидели приглашенные профессора из Великобритании и Сингапура.
Даын вытолкнули на трибуну первой от команды «Иностранных аналитиков». Она выглядела безупречно. На ней был графитовый пиджак, волосы собраны в строгий хвост. В течение десяти минут на безупречном, идеальном оксфордском английском с паузами и тонкой иронией Даын выстраивала глубокую, красивую академическую модель, ссылаясь на отчеты Международного валютного фонда и теорию паритета покупательной способности.
Зал аплодировал. Даын спустилась на свое место с чувством полного, абсолютного превосходства.
Но следующим к трибуне вышел Чень — девятнадцатилетний студент второго курса с факультета прикладной экономики.