Страница 37 из 57
Hong Kong University of Science and Technology / HKUST (Гонконг)
Сентябрьский Сеул 1995 года в районе Чондам-дон всегда пах одинаково: влажной хвоей вековых карликовых сосен, осторожно подстриженных личными садовниками, тяжелым ароматом полированного тикового дерева, дорогим табачным дымом импортных сигар и едва уловимым, сухим духом старинных бумажных свитков. В этом районе города время текло не по часам, а по строго заведенным правилам семейной иерархии, сложившейся десятилетия назад.
В тот вечер в малой обеденной зале особняка семьи Ли атмосфера была настолько плотной, что ее, казалось, можно было резать тяжелым серебряным ножом для стейков. За длинным столом из цельного массива черного ореха, застланным белоснежной накрахмаленной скатертью из ирландского льна, восседало три поколения клана.
На столе остывал традиционный вечерний сет:
Наваристый, прозрачный как янтарь суп гальбитан из отборных говяжьих ребер с дольками столетнего дикого женьшеня;
Миски из тончайшего костяного фарфора эпохи позднего Чосона с белоснежным парящим рисом сортов косихикари;
Дюжина серебряных пиал с изысканными закусками банчхан — от хрустящих стеблей лотоса в кунжутном масле до тонко нарезанного сырого марлина.
Даын — семнадцатилетняя выпускница элитной академии «Чхонмён» — сидела по правую руку от отца, идеально выпрямив спину. На ней был темно-синий трикотажный джемпер от Ralph Lauren и скромная юбка в складку. Ее пальцы спокойно лежали на коленях. Она уже знала, о чем пойдет разговор, и морально готовилась к неизбежному взрыву.
Отец, Ли Чхольсу, неспешно промокнул губы льняной салфеткой, аккуратно положил ее слева от своей тарелки и ровным, лишенным каких-либо эмоций голосом произнес:
— Документы зачисленной абитуриентки Ли Даын отправлены в администрацию Гонконгского университета науки и технологий. Она вылетает туда первого октября.
В столовой повисла звонкая, давящая тишина. Слышно было только, как за окном с тихим шорохом падает на гравийную дорожку сухой лист платана.
Мать Даын, Ким Чонхи, на секунду замерла с поднятыми лакированными палочками, но тут же мягко опустила их, не издав ни звука — многолетняя выучка бывшей балерины и светской дамы исключала любые суетливые движения.
Зато бабушка, Пак Ён Хи, реагировала иначе. Ей было семьдесят два года, и в её жилах текла кровь древнего чиновничьего рода периода династии Чосон. Для неё мир делился на две понятные категории: незыблемые традиции корейской элиты и хаотичный, опасный внешний мир.
Её пальцы, украшенные массивным кольцом с цельным зеленым нефритом, сжались. Серебряная палочка для еды с оглушительным, металлическим «ТЭН-Н-Н!» ударилась о край фарфоровой пиалы. По белой поверхности глазури прошла тонкая, едва заметная паутинка трещины.
— Ли Даын не будет жить в общежитии на скалистом обрыве, словно дочь нищего коулунского рыбака! — произнесла бабушка.
Её голос не был громким, но в нем звучала такая арктическая стужа, от которой у прислуги, стоявшей у дверей, дружно опустились подбородки.
— Что это за безумие, Чхольсу?! Для дочери нашего семейства существуют только женский университет EWHA, Сеульский национальный или, на крайний случай, проверенная поколениями, сухая и понятная роскошь американской Лиги плюща! Твоя старшая сестра Сунхи окончила Гарвардский университет! Она училась в Бостоне, среди красного кирпича, старинных библиотек и наследников сенаторов! Она носит мантию с трёхсотлетней историей! А ты отправляешь младшую дочь на стройплощадку в бывшую британскую колонию, которую через двадцать два месяца сожрёт имперский Пекин?!
Дедушка, Ли Со Чхоль, сидевший во главе стола, даже не шелохнулся. Он лишь чуть сильнее сжал набалдашник своей трости из черного дерева, проницательно и хитро прищурившись на внучку. Он молчал — давал сыну право отстоять собственное решение.
Ли Чхольсу даже не моргнул под ледяным взглядом матери. Он медленно снял очки в тонкой золотой оправе, вытащил из кармана пиджака замшевую салфетку и начал размеренно протирать стекла.
— Мама, Гарвард — это великолепный, дорогой, но уже немного запылившийся музей XX века, — ответил отец, и в его голосе прорезались металл и сухость человека, координирующего многомиллиардные сделки конгломерата. — Сунхи получила в Бостоне классический балласт гуманитарных знаний. Это прекрасно для того, чтобы вести светские беседы на приемах в посольствах или организовывать благотворительные вечера в Сеуле. Но мир 1995 года ломается прямо сейчас.
Отец надел очки обратно и посмотрел прямо в глаза Даын:
— Будущее принадлежит «азиатским тиграм». Через несколько лет центр мировой торговли, электроники и финансов окончательно сместится из Бостона и Лондона в треугольник Гонконг — Сингапур — Шанхай. А HKUST — это не просто университет, построенный в 1991 году на миллиарды Гонконгского Жокейского клуба. Это высокотехнологичная кузница, где сейчас собираются мозги и капитал со всей Азии.
Отец поднялся со своего места, подошел к окну, за которым виднелись неоновые огни делового центра Сеула, и добавил:
— Даын поедет в Гонконг. И она научится управлять этим новым миром раньше, чем ее бостонские сверстники дочитают свои учебники по теории макроэкономики.
Даын молча наклонила голову в знак уважения к решению отца. Внутри у нее все трепетало от смеси легкого страха и дикого, неописуемого восторга. Эпоха опеки заканчивалась.
Первого октября 1995 года гигантский двухпалубный Boeing 747-400 авиакомпании Korean Air выполнял заключительный маневр при заходе на посадку в легендарном аэропорту Кайтэк — одном из самых опасных и экстремальных аэропортов мира.
Даын сидела в кресле первого класса у окна. На ней был строгий темно-серый костюм-двойка от Chanel, шелковая блузка цвета слоновой кости и туфли на небольшом каблуке. В ушах слегка постреливало от перепада давления.
Когда лайнер сделал знаменитый «шахматный поворот» на 45 градусов над холмом Парк-Каулин, Даын невольно сжала подлокотники. Самолет пролетал настолько низко над крышами густонаселенного района Коулун, что в иллюминатор можно было во всех деталях разглядеть:
Длинные бамбуковые шесты с сушащимся бельем — цветными простынями и спортивными майками;
Пожилых жителей, сидевших на балконах в майках-алкоголичках и читавших газеты;
Ржавые телевизионные антенны, словно гигантские ежи, усеявшие крыши бетонных трущоб;
Яркие, мигающие вывески на кантонском, рекламирующие тигровый бальзам, лосьоны и жареную утку.
Шасси с тяжелым, ревущим гулом коснулись ВПП, вдающейся узкой полосой прямо в воды залива Виктория. Самолет оттормозился, и через пятнадцать минут Даын шагнула на выдвижной трап.
Первое, что произошло, когда Даын вышла из кондиционированного нутра самолета на открытый воздух — Сеул с его сухой, стерильной осенней прохладой, ароматами хвои, накрахмаленных воротничков и дубового паркета моментально испарился.
Гонконг обрушился на семнадцатилетнюю корейскую аристократку словно горячий, влажный, тяжелый махровый халат, вымоченный в тропической морской воде. Взвесь воздуха была настолько густой, что ее, казалось, можно было пить.
Воздух был пропитан уникальным, ни с чем не сравнимым коктелем запахов:
Густым дымом от сжигаемого дизельного топлива сотни рейсовых автобусов и катеров;
Едким пряным ароматом жареной утки по-пекински, имбиря, чеснока и кипящего в глубоких воках растительного масла из уличных лавок;
Соленым, слегка йодистым дыханием Южно-Китайского моря;
И непрерывным, озоновым запахом тысяч мощнейших кондиционеров, работавших на пределе возможностей в каждом небоскребе.
Встречавший её водитель — пожилой кантонец в белоснежной рубашке — с молчаливым уважением принял у грузчиков пять тяжелых чемоданов из коричневой кожи с монограммами Louis Vuitton. Он уложил их в просторный багажник темно-зеленого представительского Jaguar XJ6 с правым рулем и распахнул перед Даын заднюю дверь.
Машина плавно тронулась, выезжая из аэропорта и устремляясь по извилистому серпантину через сочные, густые, поросшие нетронутыми тропическими джунглями холмы полуострова Сайкун — прочь от шумного Коулуна к тихому, изолированному заливу Клиауотер.