Я просто хочу жить

Жить заново

К началу октября 1992 года первоначальный ослепительный лоск элитной академии «Чхонмён» полностью перестал кружить голову четырнадцатилетней Ли Даын. Если в первые сентябрьские недели она с легким замиранием сердца рассматривала величественные витражные окна с готическими переплетами, высоченные мраморные лестницы и тихие дубовые библиотеки, пропитанные запахом старинных фолиантов и дорогого полироля, то теперь все это стало привычным, естественным фоном ее повседневной жизни.

Золотая осень окрасила вековые клёны и пышные гинкго во внутреннем дворе школы в сочные багряные, пламенные и лимонно-желтые тона. С каждым порывом свежего осеннего ветра с раскидистых крон слетали тяжелые ковры листьев, тихо шурша под лакированными туфлями учеников. В воздухе пахло сухой листвой, влажной корой и скорым приближением первых заморозков. С этими холодами пришло окончательное понимание: время мягкой раскачки закончилось, и настоящая учеба только начинается.

База у всех ребят в ее классе была просто феноменальной. С самого раннего детства дочерей и сыновей корейской элиты обучали лучшие гувернантки, профессора университетов и носители языков. Преподаватели академии «Чхонмён» прекрасно об этом знали, а потому не тратили ни минуты на разжевывание элементарных азов.

От Даын и ее одноклассников требовалось не просто зазубривать даты из тяжелых фолиантов, а на лету анализировать сложнейшие микро- и макроэкономические процессы, международное право и политические течения XX века — причем одновременно на трех языках: корейском, академическом английском и классическом китайском (венянь).

Занятия длились с самого ранья и до глубокого вечера. Тетради Даын превращались в калейдоскоп конспектов: строгие колонки иероглифов переплетались с длинными предложениями на английском и аккуратными схемами на корейском. Каждая пауза между уроками превращалась в ожесточенные дискуссии о мировых рынках, дипломатических нотах и перспективах развития Азиатско-Тихоокеанского региона.

Но за пределами строгих, почти монастырских школьных стен Даын ждал огромный, утопающий в зелени сосен семейный особняк в элитном районе Сеула. В этом доме высокая политика и жесткие законы большого бизнеса переплетались с удивительным душевным теплом и глубоким уважением к семейным традициям.
Семья Ли принадлежала к самому высшему эшелону корейской элиты. Это был мощный, проверенный поколениями сплав потомственных чиновников, высших военных чинов и крупнейшего финансово-промышленного конгломерата. Их бизнес-интересы и политические связи простирались далеко за пределы Корейского полуострова: от ключевых финансовых площадок Нью-Йорка и Лондона до масштабных логистических узлов в Западной Европе и элитной недвижимости в Юго-Восточной Азии.
Сердцем и незыблемым авторитетом этого семейства был дедушка — Ли Со Чхоль. Это был сухощавый, сдержанный мужчина с проницательным взглядом и выправкой старого генерала. Его слово в высших политических и деловых кругах страны имело вес абсолютного и не подлежащего обсуждению закона.
Однако за семейным ужином дедушка преображался. В уютной, традиционной столовой, где вкусно пахло свежесваренным белоснежным рисом, наваристым бульонным супом гальбитан, хрустящими закусками кимчхи и тушеными королевскими креветками, Ли Со Чхоль обожал устраивать своей любимой внучке своеобразные интерактивные экзамены.
Он наливал себе из фарфорового кувшинчика горячий горячительный напиток или ароматный жасминовый чай, хитро прищуривался сквозь тонкую оправу очков и ненавязчиво спрашивал:
— Даын-а, а как ты думаешь, как недавнее изменение процентных ставок Федеральной резервной системы США повлияет на наши экспортные поставки полупроводников в следующем квартале?
Даын, аккуратно отложив лакированные палочки, давала четкий, глубокий и логически выверенный анализ. Дедушка слушавал ее с едва заметным прищуром, медленно кивал в такт ее словам и время от времени делал короткие, но бесценные замечания о том, как на самом деле устроена кулуарная дипломатия за закрытыми дверями.
Мама, Ким Чонхи — женщина невероятной утонченности и бывшая балерина с идеально вышколенной осанкой — мягко, но непреклонно следила за тем, чтобы Даын абсолютно во всем соответствовала высочайшему статусу их клана. Она проверяла гардероб дочери, учила ее едва заметным нюансам светского этикета: как правильно держать бокал, с какой интонацией приветствовать жен иностранных послов и как сохранять ледяное самообладание в любой неловкой ситуации.
Отец же, Ли Чхольсу, на первый взгляд казался человеком невероятно строгим, молчаливым и даже немного суровым. Он целыми днями рулил гигантскими бизнес-процессами конгломерата, координировал многомиллиардные сделки и возвращался домой поздно вечером с уставшим лицом.
Но на самом деле Ли Чхольсу просто души не чаял в своей младшей дочери. Каждый раз, когда Даын приносила из школы новую похвальную грамоту или кубок за победу в олимпиаде, отец сдержанно кивал за столом и сухо произносил: «Молодец, Даын. Продолжай в том же духе».
Но стоило домочадцам разойтись по своим комнатам, как Ли Чхольсу тихо проходил в свой кабинет из резного дуба, запирал дверь, вытаскивал из кожаного портфеля новую грамоту дочери и с невероятно гордой, почти детской улыбкой аккуратно укладывал ее в самый нижний ящик своего письменного стола. Там уже лежала пухлая стопка ее детских рисунков, дипломов и медалей. Он отчаянно думал, что никто в доме не замечает этой его маленькой слабости, но мама и Даын давно знали про секретный ящик и лишь перемигивались за его спиной

Особую, ни с чем не сравнимую атмосферу тепла и уюта в родительском доме поддерживала старшая сестра — девятнадцатилетняя Сунхи. К тому моменту она уже успела выйти замуж за молодого, невероятно амбициозного и перспективного преемника другого мощного финансового клана. Их союз был продуманным династическим шагом, идеально скрепляющим стратегические интересы двух гигантских корпораций.
Сунхи строго соблюдала семейные традиции, регулярно посещала светские рауты и вместе с мужем присутствовала на официальных приемах. Но стоило ее супругу улететь в очередную длительную международную командировку — в Нью-Йорк, Токио или Лондон (что из-за глобального масштаба их бизнеса происходило с завидной регулярностью), как Сунхи с радостным смехом тут же собирала свои сумочки и перебиралась обратно в родительский особняк, в свою старую детскую комнату.
Для Даын эти дни становились настоящим праздником. Сунхи всегда привозила с собой стопки редчайших зарубежных каталогов по изобразительному искусству, архитектуре и высокой моде, которые доставала через свои каналы в Европе.
По вечерам, когда дедушка уходил в библиотеку читать свежие финансовые сводки, а родители отдыхали в малой гостиной, сестры уединялись в комнате Даын. Они заваривали в пузатом глиняном чайнике ароматный жасминовый чай или узвар из ююбы, им приносили с кухни хрустящее печенье и горячие рисовые клецки с кунжутом, заворачивались в мягкие шерстяные пледы и сидели допоздна.
Они обсуждали всё на свете: школьные новости, характеры учителей, строгих подруг, новые тренды в парижской моде и поведение мальчиков из параллельных классов.
Сунхи была именно тем единственным человеком, который на собственной шкуре прошел через всё это и прекрасно понимал, как тяжело иногда бывает четырнадцатилетней девочке расти под давлением колоссальных семейных ожиданий, строжайшего контроля и завистливых взглядов окружения.
— Запомни, Даын-а, — тихо шептала Сунхи, попивая горячий чай и листать глянцевые страницы итальянского журнала Vogue, — они все ждут, что ты оступишься, потому что у тебя есть всё. Но твоя главная сила — никогда не показывать им, что тебе тяжело. Улыбайся, будь безупречна, а поплакать или посмеяться от души ты всегда сможешь здесь, со мной.

В самой же академии «Чхонмён» Даын очень быстро уяснила главную житейскую мудрость: за мягким, покладистым характером, безупречной вежливостью и легким, веселым нравом нужно обязательно прятать острые, стальные коготки. Зависть и конкуренция в закрытом учебном заведении для детей элиты были обычным делом, и слабость здесь не прощали никому.
Именно в середине первого учебного года произошли две громкие истории, которые окончательно заставили одноклассников, старшеклассников и даже умудрённых опытом учителей взглянуть на четырнадцатилетнюю Ли Даын совершенно другими глазами.
В ноябре 1992 года в академии организовали закрытую меж академическую Модель ООН, проходившую полностью на академическом английском языке. В качестве почтенных гостей и членов жюри в главный актовый зал были приглашены действующие иностранные дипломаты, атташе по культуре и экономические советники из посольств Великобритании, США и Франции.
Жеребьевка позиций была жесткой и беспристрастной. Даын выпала едва ли не самая сложная, невыгодная и заведомо проигрышная позиция — ей предстояло защищать блок жестких экономических санкций в отношении развивающихся стран, имея на руках крайне слабые и противоречивые вводные данные.
Ее главный оппонент на этих дебатах — одноклассник по имени Кан Минджэ, сын действующего министра финансов страны — решил воспользуются этим шансом на полную катушку. Минджэ был известным гордецом, привыкшим побеждать на любых школьных дискуссиях благодаря своей агрессивной напористости и связям отца. Он решил разыграть карту высокомерия и публично, с тонкой политической издёвкой, «раздавить» аргументацию Даын прямо перед лицом комиссии из иностранных послов.