Страница 31 из 57
Отец глубоко выдохнул, разглаживая усы:
— Хорошо. Завтра утром в моем кабинете перескажешь мне все подробности разговора с японской стороной. А сейчас — марш спать. Ты выглядишь бледной как полотно.
Мать лишь вздохнула, проведя ладонью по шелковистым волосам дочери:
— Иди, дорогая. Иди отдыхай. Но больше никаких тайных поездок ради бизнеса без моего ведома.
— Доброй ночи, мама. Доброй ночи, папа, — поклонилась Даын и плавно, с абсолютной грацией покинула гостиную.
Оказавшись в своей личной спальне, оформленной в мягких пастельных тонах с видом на закрытый сосновый садик, Даын наконец смогла запереть дверь на внутренний засов. Напряжение последних сорока восьми часов давило на плечи весом в тонну.
Комната была пропитана тишиной. На письменном столе аккуратными стопками лежали учебники из школы Хвансон, на манекене висела идеально отглаженная форма, а в углу поблескивал массивный овал трюмо из светлого ясеня.
Даын подошла к трюмо, взяла из фарфоровой баночки хлопковый диск, щедро пропитала его очищающим молочком и села на круглый пуф. Она начала лихорадочно, с какой-то механической, пугающей жестокостью стирать с лица остатки легкого макияжа. Ее пальцы подрагивали, а в зеркале отражалось фарфоровое лицо с бескровными губами и запавшими от усталости и боли глазами.
Внезапно защелка двери с тихим, едва слышным щелчком повернулась. В спальню бесшумно проскользнула старшая сестра Сунхи. Она аккуратно прикрыла за собой створку и вновь повернула замок.
Даын даже не обернулась, продолжая с силой тереть и без того покрасневшую щеку.
— Я же просила не беспокоить меня, Сунхи. Я хочу спать.
Сунхи не ответила. Она тихо подошла сзади, опираясь руками на край деревянного трюмо, и посмотрела на отражение младшей сестры. На лице старшей не осталось ни грамма прежней светской иронии или высокомерия. В её глазах застыл дикий, затаенный страх, перемешанный с глубочайшей женской болью.
— Хватит тереть кожу, Даын-а, — тихо, почти беззвучно произнесла Сунхи. — Ты же сейчас сотрешь её до крови. На тебе живого места нет. Ты вся горишь. На дедушку твои сказки про монастырский суп и резиновые шлепанцы, может, и подействовали, а отец с мамой поверили в историю с аукционом, но мне-то... мне-то ты зачем так откровенно и безбожно врешь? Какие благотворительные лоты в Чонпёне? Какая Хеджин? Ты же органолептически терпеть не можешь её компании!
Даын замерла. Рука с хлопковым диском застыла в воздухе. В зеркале её взгляд стал совершенно пустым и отстраненным.
— Я смертельно устала, Сунхи, — ровным, ледяным голосом произнесла Даын. — Если ты пришла в мою спальню посреди ночи, чтобы прочитать мне нотацию о стандартах поведения дочери нашего клана... давай перенесем это на завтра. У меня нет сил.
Сунхи сделала шаг ближе, мягко и бережно положив свою теплую ладонь на точеное, дрожащее плечо младшей сестры. Ее голос мгновенно потерял всю строгую сухость, став невероятно теплым, полным сестринского отчаяния:
— Я не собираюсь читать тебе нотации, глупая... Я просто... как ты вообще еще держишься на ногах? Скажи мне честно. Хоть один раз в жизни будь со мной откровенной. Ты... ты из-за него сбежала из дома на эти четыре дня?
Даын застыла окончательно. В спальне стало настолько тихо, что было слышно, как на полированную столешницу трюмо упала одна-единственная прозрачная капля молочка, сжатого в её пальцах.
— Из-за кого? — вытолкнула она из себя сухой, надломленный звук.
— Не притворяйся передо мной, я умоляю тебя! — Сунхи опустилась на край кровати, заглядывая снизу вверх в неподвижные, остекленевшие глаза Даын. — Прошла уже ровно неделя с тех пор, как Минамото погиб во время той непонятной аварии в Пхеньяне! Больше недели, Даын! Все эти дни ты ходила по нашему дому как бледный, бескровный призрак, выдавливала фальшивые улыбки перед дедушкой, а в прошлый четверг просто не выдержала и испарилась!
Даын молчала. Ее тонкие плечи под объемным вязаным свитером едва заметно вздрагивали, но она зубами сжала внутреннюю сторону щеки до вкуса крови, отчаянно удерживая выражение лица перед зеркалом.
Сунхи продолжала шептать, и в её шепоте зазвенели слезы:
— Отец на днях за закрытым обедом обмолвился, что японская сторона завершает оформление последних бумаг и его тело на днях отправляют на родину, в Токио. Ты ведь... ты ведь была там все эти дни, да? Пряталась в каком-нибудь закрытом отеле у границы или у порта, чтобы просто побыть рядом с ним в самый последний раз? Или... или ты пыталась тайно прорваться на закрытую территорию посольского храма? Скажи мне, что ты там делала, Даын? Тебя точно никто из личной охраны отца не засек? Ты хоть понимаешь, что там везде стоят агенты нашего холдинга?!
Даын медленно, очень плавно повернулась к сестре на крутящемся пуфе. Её глаза были совершенно сухими, бессмысленными, а взгляд — абсолютно стеклянным, выжженным изнутри колоссальным, нечеловеческим горем.
— Если бы меня кто-то увидел из людей отца, Сунхи, дедушка бы сегодня со мной в гостиной даже разговаривать не стал. Меня бы уже везли в закрытый пансионат в Швейцарии. О каком Минамото ты говоришь? Да, мы общались с ним по поводу учебы и ротационных программ. Мне искренне жаль, что с другом нашего отца произошла такая трагедия... Но моё отсутствие в Сеуле абсолютно никак с этим не связано.
Сунхи отчаянно качнула головой, сжав холодные, абсолютно занемевшие ладони Даын в своих руках:
— Перестань возводить эти стены! Я же твоя родная сестра! Я видела, как ты буквально задыхалась всю эту неделю под непрерывным надзором мамы и учителей! Ты рискуешь абсолютно всем! Если дедушка хоть краем уха узнает, что ты тайно ездила оплакивать его, он сотрет тебя в порошок! Он вышлет тебя из страны в тот же день, лишит наследства и имени! Ты хоть понимаешь, насколько это смертельно? Он был родным зятем императора Японии... Дедушка и отец никогда в жизни не разрешили бы вам быть вместе! Как ты вообще всё это пережила? Одна... четыре дня... там, где всё это произошло...
Даын резко, с неожиданной, страшной силой вырвала свои руки из ладоней сестры. Она медленно поднялась с пуфа, выпрямляясь во весь рост. Ее голос, до этого тихий и покорный, мгновенно стал жестким, чистым и холодным, как арктический лед:
— А как я, по-твоему, должна была всё это пережить?! — её голос сорвался на едва слышный, страшный, яростный шепот, от которого у Сунхи побежали мурашки по коже. — Сидеть в этой золотой комнате и с милой улыбкой слушать, как отец за обедом спокойно обсуждал, сколько миллиардов вон потеряет наш конгломерат из-за гибели наследника клана Минамото?! Слушать, как дедушка недоволен задержкой контракта, потому что он всегда ненавидел его деда?!
Даын сделала один шаг к сестре, наклоняясь к её лицу. В её глазах проскользнула такая дикая, всепоглощающая черная бездна, которую Сунхи никогда раньше не видела у четырнадцатилетней девочки:
— Даже... даже если бы я умирала изнутри всю эту неделю... Даже если я поехала туда, чтобы просто подышать с ним одним воздухом в самый последний раз, пока его тело не увезли в Токио навсегда... У меня есть хотя бы одно человеческое право на это?! Нет! У дочери великой семьи Ли нет права даже на собственный траур!
Сунхи смотрела на младшую сестру с дикой смесью глубочайшего женского сочувствия, жалости и панического страха.
— Значит... значит, это правда, — прошептала Сунхи. — Ты была там только из-за него...
Даын замерла на секунду, закрыла глаза, сделала один глубокий выдох и на глазах у сестры буквально заново собрала своё ледяное, непроницаемое самообладание. Когда она снова открыла глаза — в них больше не было ни слез, ни гнева. Только выжженная пустыня.