Страница 30 из 57
Папа, мама и сестра
Когда тяжелые резные двери из темного можжевельника бесшумно закрылись за дедушкой Ли Тон Чхолем и бабушкой Пак Ён Хи, звук уходящих шагов слуг по длинному коридору восточного крыла прозвучал словно затухающий эхо-сигнал. Атмосфера в малой гостиной — саранчхэ — мгновенно преобразилась. Исчезла та сдерживающая, века́ми выверенная строгость патриархального подтекста, на смену которой пришла иная, куда более острая, опасная и глубокая тревога прямого семейного круга.
В комнате установилась глубокая, почти осязаемая тишина, разбавляемая лишь мерным, уютным пощелкиванием латунного обогревателя и ровным дыханием присутствующих. За окнами, выходящими во внутренний закрытый сад усадьбы, весенний ветер легонько раскачивал бамбуковые стебли, выбивая тихую, дробную песню по гравийным дорожкам. Из кухни всё так же доносился густой, шлейфовый аромат тушеных побегов бамбука, обжаренного кунжута и супа из морских моллюсков, но этот домашний уют больше не защищал Даын. Он стал декорацией, на фоне которой разворачивался новый этап допроса.
Мать, Ким Чонхи — женщина идеальной, точеной красоты, чья осанка даже в сорок пять лет напоминала о её балетном прошлом и дипломатическом воспитании, — медленно опустила фарфоровую пиалу на поднос с инкрустацией из перламутра. На ней был темно-изумрудный халат из плотного шелка с вышитыми по полу драконами. Ее глаза, только что светившиеся кротостью перед свекром, сейчас сузились, превратившись в два ледяных кристалла.
— Монастырь Судокса? Горячий душ в отеле Хонсона? — мать качнула головой, и тончайшая золотая цепочка на ее шее тихо звякнула. Голос звучал с мягкой, но оттого лишь более опасной, ядовитой иронией. — Даын-а, ты правда полагаешь, что я, твоя мать, поверила хоть в единое слово этой красивой сказки, состряпанной для дедушки? Какая молитва за прабабушку посреди весеннего семестра? Ты с девяти лет под моим личным руководством зубрила весь семейный календарь поминальных дней и праздников. Ты прекрасна знаешь, что службы по нашему роду заказываются строго за месяц через центральный офис духовного совета. Что произошло на самом деле за эти сорок восемь часов?
Даын стояла чуть подбоченясь у края мягкого пуфа. Под её вязаным молочным свитером сердце заколотилось с новой силой, но лицо оставалось абсолютно невозмутимым, фарфоровым и кротким. Она знала: перед матерью нельзя играться в послушную святую — мать слишком хорошо знала изнанку светского мира. Нужен был иной ход.
Даын сделала мягкий, едва заметный вздох, опустила плечи и слегка изменила интонацию, сделав голос более доверительным, по-женски теплым и слегка смущенным:
— Мама... Ну разумеется, монастырь был только первой, официальной частью моей поездки, необходимым прикрытием для старшего поколения. Вы же прекрасно знаете Хеджин — дочь министра энергетики, с которой мы вместе занимаемся в клубе верховой езды. На эти выходные её семья организовала абсолютно закрытый, конфиденциальный благотворительный аукцион и закрытый прием в их загородном поместье в Чонпёне. Туда пригласили исключительно дочерей и сыновей из высшего эшелона — не больше двадцати человек на всю страну.
Старшая сестра, Ли Сунхи — девятнадцатилетняя студентка факультета международных отношений, сидевшая на краю дивана с книгой в руках, — медленно подняла взгляд от страниц. Её губы тронула тонкая, едва уловимая скептическая ухмылка.
— И почему же наша безупречная младшая сестренка отправилась на этот сказочный аукцион втайне от всех, без личного водителя, без охраны и даже не соизволив скинуть мне короткую геолокацию в мессенджер? — прищурившись, спросила Сунхи.
— Потому что Хеджин лично, едва не плача, позвонила мне в среду вечером и умоляла о помощи, — без единой секунды задержки, чеканя каждое слово с абсолютной правдоподобностью, ответила Даын. — Её мать внезапно слегла с приступом мигрени, а организацию приема переложили на плечи Хеджин. Там собирались не просто избалованные подростки, Сунхи. Туда прибыли ключевые фигуры из Министерства культуры, а также крупные иностранные инвесторы, дипломаты и банкиры из Японии и Европы. Если бы я пошла просить официального разрешения у дедушки или у папы, дедушка тут же заставил бы меня взять с собой три машины сопровождения, личного помощника и водителя, что полностью разрушило бы атмосферу. Хеджин умоляла о полной приватности — это был прием «для своих». В четверг и пятницу мы лично каталогизировали редчайшие лоты классической живописи, в субботу проходил сам вечер, а в воскресенье утром — сверка счетов и отчеты. У меня пальцы отваливались, я за эти дни к телефону даже подойти не могла!
Отец, Ли Чхольсу — молчаливый, мощный мужчина с тяжело нависшими бровями и лицом человека, привыкшего управлять многомиллиардными финансовыми потоками, — отложил в сторону папку с отчетами. Его суровый, взвешенный взгляд въелся в младшую дочь.
— Хеджин действительно находилась в Чонпёне? — хрипло, раскатисто спросил отец, опираясь локтями о полированный дубовый стол. — Ты же понимаешь, Даын, что мне достаточно сделать один короткий звонок её отцу, министру, чтобы узнать всю хронологию до последней минуты?
Даын выдержала этот взгляд с абсолютной, кристальной стойкостью, не опустив глаз и не моргнув:
— Конечно, папа. Позвони ему прямо сейчас. Хеджин сама очень сильно переживала и извинялась передо мной за то, что поставила меня в такое неловкое положение перед семьей. Она подтвердит каждое слово.
Даын не блефовала. Накануне, находясь в больнице Пусана, она сделала тот самый трёхминутный звонок с таксофона. Хеджин задолжала ей услугу огромного масштаба: в прошлом году Даын спасaла ее от отчисления, прикрыв скандал с подделкой результатов ротационных тестов. Хеджин поклялась своей репутацией, что выучит легенду про Чонпён наизусть и подставит плечо в любой момент.
— Я поехала туда не ради праздного веселья, папа, — продолжала Даын, понизив голос до уважительного, делового полушепота. — Я сделала это ради интересов нашей семьи. На приеме присутствовала старшая дочь председателя совета директоров японского концерна Toyota, и мне удалось наладить с ней очень теплый, неформальный контакт. Я узнала несколько крайне важных деталей касательно их новых патентов на водородные двигатели, которые вы пытаетесь получить уже полгода. Хочешь, я подробнейшим образом перескажу тебе наш разговор прямо сейчас?
Отец замер. В его суровых глазах мгновенно вспыхнул острейший азарт бизнесмена. Он оценил ход: его четырнадцатилетняя дочь проявила хватку настоящей наследницы клана.
Сунхи тем временем поднялась с дивана, неспешно подошла к Даын и, сделав вид, что заботливо поправляет ей воротник вязаного свитера, склонилась к её уху и шепнула так тихо, что слышно было только им двоим:
— Ладно, допустим, с Хеджин и водородными двигателями ты всё гладко увязала. Но объясни мне, сестренка, почему от твоей одежды и от твоих волос пахнет не монастырскими ладаном и не девичьим парфюмом, а тяжелым мужским одеколоном с нотами древесного сандала и дорогим, сухим импортным табаком?
Даын даже не дрогнула. Она повернула голову к сестре и ответила спокойно, громко и открыто:
— Потому что на приеме в субботу вечером куртки и пальто всех гостей складывали в общий гардероб в холле, а сыновья дипломатов и старшие гости весь вечер курили сигары прямо на террасе у входа. Скажи спасибо, Сунхи, что я вообще не пропиталась этим дымом насквозь за все десять часов вечера.
В малой гостиной воцарилась окончательная, звенящая тишина. Даын нанесла точный, выверенный удар по философии корейской элиты: перед дедушкой она предстала чтящей предков внучкой, а перед отцом — прагматичной, хладнокровной наследницей, думающей об активах компании. Против таких аргументов ни один корейский родитель не пошел бы напролом.