Семеро Ждут

Глава 6. Пешка на белом поле.

— Карвер Дорн —

Лорд-советник Карвер Дорн, двадцати восьми лет от роду, сидел в приёмной канцлера Сэндэра вэн Доля и ждал. Ждал двадцать минут. Это было нормально. Возмущаться было бы глупо: возмущение ничего не меняет и лишь выдаёт слабость тому, кто заставил тебя ждать. А Сэндэр и без того знал, где у Карвера слабость, и держал его именно потому, что она есть.

Приёмная была отделана с той сдержанной роскошью, которая выдаёт старые деньги: тёмное дерево, тонкая резьба, дорогой неяркий ковёр. Над камином висел портрет какого-то предка Сэндэра. Предок смотрел на Карвера сверху вниз — как смотрели все предки Сэндэра, какое бы выражение у них ни было при жизни. Карвер смотрел в ответ и думал, что под слоем краски на холсте - кости, и что-то же будет и с этим предком, и с канцлером в соседней комнате. Единственная разница между покойником на холсте и покойником за дверью в том, что один уже закончил гнить, а другой ещё гниёт, и от него ещё пахнет.

Карвер сидел ровно. Спина прямая, колени вместе, ладони на бёдрах. Утром в Грандмарке убили архиепископа Эльдреда. К вечеру Карвер был вызван к Сэндэру. Между этими двумя событиями - ничего: ни официальных сообщений, ни слухов при дворе, ни бумаг. Сэндэр прислал слугу, тихо, без лишних слов, и Карвер приехал. Это было правильно. С тех пор, как Карверу исполнилось двадцать и он потерял первого покровителя - графа Маршалла, который сделал ошибку не того человека обидеть и был найден утром в собственной постели с выражением крайнего удивления на лице, Карвер усвоил правило: канцлер всегда прав, а если не прав, смотри пункт первый.

Дверь открылась. Секретарь канцлера, тощий молодой человек с лицом дохлой рыбы, кивнул.

— Лорд Дорн? Его сиятельство ждёт.

Карвер встал без рывка, оправил камзол - серо-стальной, без кружев, без вышивки - и вошёл.

Кабинет канцлера был скромнее приёмной: большой стол, заваленный бумагами, камин, два кресла. Сэндэр стоял у окна спиной к двери и смотрел на вечерний Грандмарк. Худой. Слишком худой. Тонкое лицо и постоянная полуулыбка, которая никогда не доходила до глаз. Ему было пятьдесят два. Выглядел он на шестьдесят. Кожа на висках натянута. На скулах — желтоватый оттенок, какой бывает у людей с больной печенью: тот самый оттенок, который лекари называют «печёночной маской», а попросту — желтухой, и который означает, что печень перестала фильтровать и кожа пожелтела, и это уже не лечится ни отварами, ни молитвами, ни золотом. Шея тоньше, чем зимой. Воротник камзола сидит свободно, как на чужом.

- Карвер, - сказал Сэндэр, не оборачиваясь. - Спасибо, что приехал.

- Ваша светлость. - Короткий поклон.

- Садись.

Сэндэр помолчал у окна, потом повернулся и сел напротив. Полуулыбка на месте. Но Карвер теперь видел под ней стиснутые зубы. Желваки проступали под кожей. Это не улыбка. Это оскал сквозь боль. Карвер видел такое у своей матери перед тем, как она умерла. У отца, когда печень уже не справлялась. Сэндэр болен. Сэндэр умирает.

И вот тут, мимо всякого уважения к сану и к сединам, в голове у Карвера пронеслась мысль, которую он оставил при себе, но которая стоила того, чтобы её подумать.

Значит, вот так. Все эти трактаты, и посольства, и войны, и интриги, и ереси, и соборы, и костры, и решение судеб королевств, и судьбы тысяч людей, которые завтра пойдут умирать или не пойдут, — всё это висит на куске гниющей плоти размером с кулак, который сидит сейчас напротив и делает вид, что ничего не случилось. Вся политика Грандмарка. На поджелудочной железе. На протоке, который, надо полагать, уже перекрыт опухолью и боль от этого — тупая, без передышки, от которой стискивают зубы и побелевшими костяшками впиваются в подлокотник.

Карвер год назад знал, что у Сэндэра опухоль. Сэндэр не говорил. Карвер не спрашивал. Это было между ними - молчаливое знание, единственный вид честности, на который оба были способны. Карвер видел такое трижды. Все трое умерли. Один - через шесть месяцев. Второй - через четыре. Третий - через три, и тот орал в конце так, что соседи по палате просили переселить. Сэндэр, надо полагать, тоже орал бы, если бы мог себе позволить. Но канцлеры не орут. Канцлеры стискивают зубы и улыбаются. И умирают с улыбкой.

- Ты слышал новости, - сказал Сэндэр.

- Ваша светлость, я слышал только то, что вы сочли нужным мне сообщить. Что, в свою очередь, означает, что я слышал всё, что мне положено слышать, и ничего из того, что мне положено не слышать.

Сэндэр усмехнулся. Усмешка чуть расширилась - и тут же схлопнулась. Он замер. Глаза, серые, обычно непроницаемые, стали стеклянными. Пальцы правой руки, лежавшей на подлокотнике, побелели. Костяшки. Сжатие. Сэндэр медленно выдохнул через нос. Взгляд вернулся. Будто и не было.

Карвер не отреагировал. Внешне. Внутренне сделал пометку: приступ боли, локализация - предположительно правое подреберье, печень или поджелудочная. Карвер не комментировал. Комментарии - лишнее движение. Отмечать - его работа.

И снова мимо всякой почтительности: в этот самый момент, когда канцлер стискивает зубы и держится за бок, где-то в границах Ардении стоит какой-нибудь полк, и какой-нибудь полковник ждёт приказа, и приказ этот зависит от того, выдержит ли ещё неделю проток, закупоренный опухолью. И не лопнет ли в ближайшую ночь желчный пузырь. И если лопнет — то всё, потому что перитонит не разбирает санов, и канцлер умирает от перитонита точно так же, как умирает от него последний оборванец в канаве, в этом есть своя демократичность, которой Сэндэр очень не хотел бы.

- Архиепископ Эльдред мёртв, - сказал Сэндэр так же ровно. - Этой ночью. Убит в собственной исповедальне.

- Кем, - сказал Карвер. Не вопрос - уточнение.

- Этого пока никто не знает. Вырван язык. На груди - клеймо Семерых.

- Понял.

Сэндэр помолчал.

- Карвер, я хочу, чтобы ты помог инквизиции в расследовании.

Карвер чуть приподнял бровь - единственное, что изменилось в его лице. Помочь инквизиции. Скверный приказ. Инквизиция не терпит чужаков, не делится информацией, не любит советников канцлера и не любит всех прочих, кто суётся с советами в дела, которые они считают исключительно своими. Сэндэр это знал. И тем не менее посылал. Значит, было зачем.

- Инквизиция не примет меня с распростёртыми объятиями, - сказал Карвер. - Это, я думаю, вы и сами понимаете. Инквизиция вообще никого не принимает с распростёртыми объятиями, а советника канцлера - в особенности. Стало быть, если вы меня туда посылаете, у вас есть на то основания, которые перевешивают неудобство того, что меня там будут ненавидеть.

- Разумеется, не примут. Поэтому ты поедешь как советник канцлера. С официальным письмом. С рекомендацией.

- Должны. Но могут не принять.

- Могут. Но тогда они будет иметь дело со мной. А иметь дело со мной, как ты знаешь, нелегко.

- Знаю, - согласился Карвер. - К сожалению, слишком хорошо.

- Цель, Карвер, проста. Инквизиция должна найти убийцу. Ты должен помочь. И, в процессе, ты должен сообщать мне - лично, каждый вечер, что именно инквизиция нашла. И что именно она ещё не нашла, но, по твоему мнению, найдёт.

- Шпионаж, - сказал Карвер без эмоций, просто название. Сэндэр хочет знать всё, что знает инквизиция, и хочет знать это раньше, чем инквизиция успеет этим воспользоваться, и для этого ему нужен человек, который умеет быть незаменимым. Карвер умел быть незаменимым. В этом и состояла вся их долгая и плодотворная профессиональная связь.

- Называй как хочешь. Каждый вечер. Лично. Это всё.

- Я понял. Я сделаю. Когда.

- Бумаги будут у тебя завтра утром. Выезжай в собор в полдень.

- Хорошо.