Семеро Ждут

- Ладно. Если будет плохо - три.

- И ещё.

- Что ещё?

- Если я сдохну, - сказал Бэрон, и голос его вдруг стал ровным, без обычной балагурной интонации, без торговли, без шуточек про козлиную мочу, - если я сдохну, ты относишь мой меч.

- Куда?

- У меня есть дочь, - сказал Бэрон.

Тобб посмотрел на него долго.

- У тебя есть дочь?

- Есть. Не спрашивай. Просто меч дочери. Если со мной что-то случится. Если не вернусь. Если сдохну где-нибудь в горах. Ты относишь меч. По адресу. Я тебе адрес дам. Перед выездом. Не сейчас. Перед. Это условие.

- Бэрон...

- Не спрашивай, Тобб. Не спрашивай. Просто меч дочери. Это всё, что я прошу. Остальное - твоё. Задаток, лошадь, всё. Меч - дочери.

Тобб помолчал. Потом медленно кивнул.

- Хорошо, Бэрон. Меч дочери. Я отвезу.

- Спасибо, - сказал Бэрон и снова обычным тоном: - Хозяйка! Эй, хозяйка! Неси ещё! И скажи повару, если это можно назвать поваром, что рыба должна быть солёная, а не пересушенная, как старый сапог. И где мой второй хлеб? Я просил второй хлеб. Ровный. Я тебе объяснял - ровный. Принеси. Тебе говорили - ровный. Что ты мне несёшь?

Тобб усмехнулся, покачал головой, допил эль, поставил кружку. Не ровно - Бэрон поморщился, подвинул. Прямо. Тобб не заметил. Или сделал вид, что не заметил.

- Когда выступаем? - спросил Бэрон.

- Через два дня. Старик будет в Сальтмарке. Я тебя найду.

- Хорошо. Через два дня. А сейчас - сиди. Пей. Закусывай. Я угощаю. Сорок талеров - это, знаешь ли, можно и угостить старого друга.

- Бэрон, ты же понял, что аванс - это аванс. Его тратить нельзя.

- Аванс - это аванс. А угощение другу - это угощение другу. Это разные категории. Я пью за свой счёт. Ты пьёшь за свой. Хозяйка! Две кружки! И рыбу! И хлеб! Ровный!

Тобб посидел ещё, поговорили о старых делах, о войне, о мёртвых друзьях, о северных холодах, о том, кто кого видел последний раз и где. Бэрон слушал вполуха. Голова была занята. Голова прокручивала маршрут, расписание, запасы, маршрут обратно. Семь пунктов. Семь - хорошее число. Семь - симметричное. Он выложил их в уме, как камешки на доске. Один - выход. Два - маршрут. Три - провизия. Четыре - оружие. Пять - запасной маршрут. Шесть - тайник. Семь - назад. Хорошо. Можно работать.

Потом Тобб ушёл. Поднялся, хлопнул Бэрона по плечо - единственной рукой, но так, что Бэрон качнулся на стуле. Бэрон побледнел. Не от удара - от того, что его качнули. Симметрия нарушилась. Но он не показал. Подождал, пока Тобб дойдёт до двери. Потом медленно, аккуратно выпрямился. Посчитал про себя. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Плечо выровнялось. Стул выровнялся. Меч выровнялся. Мир снова выносим.

Бэрон остался один. С водой, с кошелем, с мечом, с прошлым. Хозяйская дочка принесла ещё воды, посмотрела на него долгим взглядом, в котором читалось что-то среднее между жалостью и расчётом. Бэрон отвернулся. Не его вечер. Не её проблема.

Он сидел и думал. Думал методично, раскладывал, как камешки. О Серых Котах. О Бринне Высоком, который доверял ему. О тех парнях, которых он продал три года назад в болотах Хаарлена за двести талеров и обещание амнистии. Амнистии не дали, с какой стати. А двести талеров он не пропил. Он не пил. Он их потратил. На еду, на кольчугу, на меч, на место для сна. Без остатка. И парни, те, кто остался жив, разбежались. А потом их начали находить мёртвыми. По одному. По два. В канавах, в реках, в собственных постелях. Кто-то методично, спокойно, без суеты их вычищал. И Бэрон знал, кто. Он просто не знал, почему. Не тогда. Теперь, может, и знал. Теперь начинал догадываться.

Коты знали слишком много. Не про ересь, не про церкви, не про архиепископов. Коты знали про канцлера. Про кольцо с семью лучами, которое носил Сэндэр вэн Доль на среднем пальце левой руки. Бэрон видел это кольцо один раз, на приёме у одного мелкого графа. Сэндэр тогда был ещё просто канцлером, без всяких особых амбиций. Или с амбициями, но скрытыми. И он жестикулировал, и кольцо блеснуло, и Бэрон, который вырос на улицах Сальтмарка и знал все знаки всех банд, мгновенно узнал этот символ. Семь лучей. Семеро. Ересь, за которую жгли на кострах.

Он тогда не придал значения. Канцлер - большой человек, ему виднее. Может, перстень фамильный. Может, просто красивый. Бэрон забыл. А потом начали умирать Коты. И вспомнить пришлось.

За окном моросил мелкий осенний дождь. Сальтмарк засыпал. Где-то далеко, на севере, его ждал старик, который знает горы Венмарка и резал в них детей. И церковь, которая очень этого старика боится. И сто семьдесят талеров золотом. И, может быть, тихая старость у моря, в домике, ровно посередине между двумя другими. А может, и нет. Может, просто яма в горах и вороны на ней. Кто ж знает. Работа есть работа.

Бэрон Мохр встал. Аккуратно. Без рывков. Проверил: меч на поясе, кошель в кармане, стул задвинут ровно, точно по столу. Пошёл к двери - три шага, три секунды на паузу, толкнул дверь, вышел.

Таверна осталась позади. Дождь лил в лицо. Бэрон не поднял капюшон. Он шёл ровно, по краю мостовой. Мир был несимметричен, но потерпимо. Бэрон умел терпеть. Это было единственное, что он умел хорошо.

А ещё он умел другое. Достал из кармана маленький клочок бумаги и карандаш. Записал адрес. Тщательно. Мелко. Дочь. Улица Угольная, дом четырнадцать, второй этаж, окно на восток. Спрятал бумажку в тайный карман, тот, что внутри пояса. Похлопал. На месте. Если что - Тобб найдёт. Тобб - мужик. Тобб довезёт. Хотя бы меч.