Семеро Ждут

Глава 5. Работа есть работа.

- Бэрон Мохр -

Таверна называлась Свинья и Бочка, и Бэрон Мохр вошёл в неё так, как входил в любое помещение: три секунды в дверях, три шага внутрь, три секунды на осмотр. Ритуал завёлся когда-то очень давно, и Бэрон не помнил когда, зато помнил другое: без него мир начинал криво, а кривой мир невыносим, особенно в таверне, особенно вечером, особенно в Сальтмарке, где и без того всё стоит вкривь и вкось.

Свинья и Бочка оказалась терпимой. Четыре стола, шестнадцать стульев, всё деревянное, неокрашенное, потёртое, на стенах три оленьих рога, два медных ковша, одна засаленная карта северных земель. Бэрон пересчитал про себя: рога не симметрично, ковши почти, карта криво. Всё это было нехорошо, но терпимо, а с терпимым Бэрон умел работать двадцать лет, и, должно быть, это было единственное, чему он научился за всю свою наёмничью жизнь, потому что идеального не бывает, а если и бывает, то не для него.

Он выбрал стол у стены, спиной к стене, лицом к выходу, и это не обсуждалось. Сел, выпрямил позвоночник, поставил локти под прямым углом, выровнял плечи по краю стола и проверил сначала левой ладонью, потом правой. Ровно. Хорошо. Меч в ножнах он положил на стол, подвинул, ещё раз, чуть-чуть, провёл подушечкой большого пальца по ножнам от устья до вершины и обратно, и снова, три раза, и на третьем мир на секунду стал выносим.

- Хозяйка, - крикнул Бэрон в сторону стойки. - Хозяйка, а ну-ка подойди на минутку.

Хозяйская дочка, толстая, румяная, с лицом как луна в полнолуние, подошла, вытирая руки о передник.

- Чего изволите?

- Эль. Только не тот, что ты в прошлый раз наливала, тот, помнишь, с осадком на дне, как будто в бочку мышь бросили и забыли вытащить. Я этот эль два дня проблевал. Налей-ка из новой бочки. И хлеба. Только не тот, что вчера, тот был кривой, я его есть не стал. Ровный кусок. Поняла?

Девка посмотрела на него с тем особым выражением, какое бывает у женщин, когда мужчина в таверне ведёт себя как старый солдат, который всех уже достал.

- У нас один хлеб. Берёте - берёте. Не берёте - не берёте.

- Один? Один, значит. Ну неси один. Только выбери кусок попрямее. Что ты мне всучишь, то я и буду всю ночь перед сном вспоминать, и спать не буду, и утром злой буду, и тебе же хуже.

Девка ушла, ворча что-то про рыжих придурков. Бэрон проводил её взглядом и подумал: молодая ещё, не понимает, ничего, поживёт - поймёт, все понимают, только поздно.

Эль принесли, и Бэрон попробовал, и поморщился, и поставил кружку, и попробовал ещё, и поморщился ещё сильнее, после чего подвинул кружку на полдюйма влево, потом на полдюйма вправо, потом снова влево, в исходную, ровно по краю стола. Хорошо. Хлеб принесли, и Бэрон осмотрел оба конца, выбрал тот, что подрямее, отложил в сторону слева, потому что справа уже стояла кружка и было бы несимметрично.

- Эй, хозяйка! - крикнул Бэрон через полчаса, когда кружка опустела наполовину. - Хозяйка, иди сюда.

- Ну чего ещё.

- Это что? Это, я извиняюсь, что?

- Эль.

- Эль, говорит. Эль - это, я тебя информирую, напиток из ячменя, солода и хмеля. А то, что ты мне налила, - это, я так понимаю, моча козлиная, которую тридцать лет назад какой-то идиот собрал в бочку, забыл про неё, а теперь вы, в Сальтмарке, подаёте её честным людям под видом эля. Я в Сальтмарке тридцать лет пью. Тридцать. И такого дерьма мне не подавали. Никогда. Хоть бы стыдно вам было.

- Не пейте, - сказала девка невозмутимо. - Вода - бесплатно.

- Вода - это хорошо. Вода - бесплатно. А я, между прочим, плачу за эль, чтобы получить эль, а не то, что ты мне подсунула. Ладно. Неси ещё. Может, из другого конца бочки лучше. И хлеба. Того, что я не доел, унеси и принеси ровный кусок. Этот - кривой. Я тебе говорил - ровный. Ты что мне принесла?

Девка унесла тарелку и принесла другую, с другим куском. Бэрон осмотрел, поморщился, но терпимо. Можно есть.

Дверь таверны скрипнула. Бэрон поднял голову, ещё не зная кто, но уже зная, что кто-то: сквозняк качнул свечу на стойке, и тени по стене качнулись вместе с ней. Вошёл Тобб Сухорукый, и Бэрон узнал его раньше, чем разглядел лицо, по походке: Тобб ходил неровно, потому что у него не было левой руки и равновесие сбито, и он чуть покачивался при каждом шаге, как старая лодка на мелкой волне. Тобб - старый товарищ, один из тех, с кем Бэрон работал пятнадцать лет назад, когда Коты ещё гремели по всем войнам от моря до моря. Тощий, длинный, левый рукав плаща пустой, заткнут за пояс. Лицо обветренное, как старая подошва. Глаза хитрые, маленькие, как у крысы, которая пережила три пожара и всех кредиторов.

Тобб вошёл, осмотрелся, увидел Бэрона, подошёл и без спроса сел напротив. Бэрон морщнулся, едва заметно: Тобб сел не симметрично, стул сдвинут влево, левый локоть Тобба на столе, ножны Бэронова меча сдвинулись. Бэрон не подал виду, подвинул ножны обратно, тихо, на полдюйма, точно по краю стола. Тобб смотрел. Тобб давно привык. Тобб знал: Бэрон возится с ножнами, и не лезет. В этом, в сущности, и был секрет их долгой дружбы.

- Тобб, - сказал Бэрон и усмехнулся. - Ты постарел. Сильно постарел. И пиво тут, кстати, тоже постарело. Совпадение?

- Здорово, Бэрон. Тоже рад. Нет, серьёзно, рад. Я думал, ты сдох.

- Все думают, что я сдох. Я сам иногда думаю. А я, видишь, жив. Живу, ем, пью дерьмо. Ты-то как? Сиди, сиди, не стой. Только стул подвинь - ровно. Ровно моему. Вот так. Хорошо. Хозяйка! Эй, хозяйка! Неси ещё кружку. И вот этому, который без руки. И хлеба. Только ровный кусок, я тебя умоляю.

Тобб усмехнулся, покачал головой, но стул подвинул. Девка принесла кружку, Тобб попробовал, не поморщился, выпил полкружки одним глотком. Бэрон посмотрел на него с уважением.

- Вот это мужик, - сказал Бэрон. - Пьёт дерьмо и не морщится. Я бы морщился. Я и морщусь. А ты нет. Это, я тебе скажу, талант. Это и есть главный талант в нашем деле: пить любое дерьмо и не морщиться.

- Сорок лет пью, - сказал Тобб. - Привык. Когда ты сорок лет пьёшь любое дерьмо, перестаёшь различать, какое именно дерьмо ты пьёшь. Это, знаешь ли, освобождает.

- Освобождает, - согласился Бэрон. - Слушай, а жена как? Твоя. Ну, как её. Я забыл, как её зовут, прости. Старый стал. Имена забываю. Жена-то как?

Тобб помолчал. Потом медленно, без обиды, спокойно:

- У меня нет жены, Бэрон.

- Нет? Совсем?

- Совсем. Никогда не было.

- Странно. Я помню, что была. Я помню, что ты мне рассказывал про неё. Что-то такое. Что она... ну, что-то.

- Ты путаешь. У тебя, наверное, была жена. У меня - нет.

- У меня тоже не было, - сказал Бэрон и вдруг неловко, сильно неловко, так неловко, что рука сама потянулась поправить кружку, потом ножны, потом край скатерти. Подвинул кружку на полдюйма. Подвинул ножны на полдюйма. Стало чуть легче, не намного. - Ну, значит, я перепутал. С кем-то. Старый стал. Помню то, чего не было. Не помню того, что было. Ладно. Хозяйка! Эй, хозяйка! Неси ещё! И рыбу! И скажи повару, если это можно назвать поваром, что рыба должна быть солёная, а не пересушенная, как старый сапог.

- Бэрон, - сказал Тобб. - Я не за этим пришёл.

- Знаю, что не за этим. Знаю, что ты не по пиву соскучился. Ты, стало быть, пришёл по делу. Ну? Говори. Я слушаю. Только сначала выпей. И закуси. Хлеб, между прочим, сегодня не такой кривой, как вчера. Бери вон тот край. Тот, что подрямее.

Тобб взял хлеб, откусил, пожевал, запил элем. Бэрон следил, чтобы жевал ровно, не крошил, не бросал крошки мимо тарелки. Тобб крошил. Тобб бросал. Бэрон терпел, после Карренхолла привык терпеть многое, и чужие крошки в том числе.