Когда желания - плут

— Договорились, — Кэс легла на солому. Она закрыла глаза. — Только не говори мне, что здесь удобно.

— Здесь удобно, — тут же сказал Эрик.

Кэс сразу же съехала на пол. Ударилась бедром.

— Чёрт, — выругалась она в темноту. — Сукин сын. Чтоб тебе икать всю жизнь.

Эрик усмехнулся. Никогда ему не хотелось умереть прямо сейчас. Хотя бы до утра.

— Спи, Кэс. Завтра долгая дорога.

— Ага, — пробормала она. — Надеюсь, мы заблудимся.

— Обязательно заблудимся, — пообещал Эрик.

Они замолчали. Огонь в импровизированном очаге догорал, отбрасывая длинные, дрожащие тени на стены. Два человека, два проклятия. Две противоположности, что притягивались, как железо к камню. Кэс слушала его ровное дыхание — дыхание человека, который не боится уснуть и не проснуться. Эрик слушал её тихие вздохи — дыхание женщины, что боится, как бы её желания снова всё не испортили.

Ночь была холодной, но у стены было тепло. Редкое явление — ни один из них не чувствовал себя одиноким в этой тишине. Они были разными сторонами одной монеты, брошенной судьбой на грязную дорогу. И пока монета не упала, им оставалось лишь ехать дальше.

Утро пришло серым и холодным, будто небо забыло, как светить, и просто механически исполняло обязанность, разливая над землёй тусклый, выцветший свет. Ночной дождь сменился мелкой, липкой моросью, которая не мочила, а обволакивала, проникая в ткань, кости, в самую суть вещей. Эрик проснулся первым — не из дисциплины, из привычки. Его тело давно перестало спрашивать разрешения на пробуждение. Он поднялся, суставы отозвались сухим треском, похожим на ломающиеся ветки. В углу на соломе спала Кэс. Свернувшись калачиком, она дышала ровно и тихо, так что Эрик на мгновение замер, проверяя, не перепутал ли он спящую с мёртвой. Но грудь под грубой тканью поднималась и опускалась. Она была жива. Пока что.

Он достал из седельной сумки краюху хлеба. Корка почернела от сырости, мякиш закис, пах временем и сырым подвалом. Эрик разломил её пополам. Себе оставил одну часть, вторую положил рядом с девушкой.

— Вставай, — сказал он.

Кэс открыла глаза. Сонная муть быстро сменилась привычной остротой. Она посмотрела на хлеб, потом на него.

— Я не хочу завтракать, — отозвалась она. В голосе не было каприза, только глухая усталость.

— Ешь. — В его тоне не было приказа, но был вес, от которого спорить не хотелось. — Иначе ветер сдует тебя с седла. А тащить тебя на себе я не собираюсь.

Кэс фыркнула, но взяла хлеб. Откусила. Корка скрипела на зубах, крошилась сухой пылью.

— Вкусно, — сказала она сквозь слёзы, выступившие от усилий, что приходилось прикладывать для разжёвывания окаменевшей муки. — Хоть бы сдох этот хлеб. Превратился в булыжник в твоём желудке.

— Ври лучше, — Эрик уже накидывал попону на спину клячи, ловко затягивая подпругу. — Говори, что хочешь, чтобы он застрял у тебя в горле.

— Надеюсь, так и будет.

— Не застрянет.

— Откуда знаешь?

— Потому что ты этого хочешь.

Кэс повертела хлеб в руках, оценила на вес. На вид им запросто можно было пробить череп.

— Ешь, — бросил Эрик. — Он застрянет в моём.

Они выбрались на тракт. Мир вокруг выцвел, будто кто-то смыл краски грязной водой. Деревня, где они ночевали, была мертва: окна заколочены досками, из труб не вьётся дым, собаки не лают. Люди здесь понимали, что происходит на западе. Они знали: там, где обрываются карты, начинается земля, не любящая свидетелей.

— Нам туда, — Эрик кивнул в сторону тяжёлого, неподвижного неба.

Кэс натянула поводья, заставляя свою кобылу остановиться, и неловко ёрзнула в седле.

— Мне нужно отойти в кусты, — бросила она, избегая его взгляда. — Справить малую нужду.

Наёмник лишь фыркнул, поправляя сбрую.

— Иди, не задерживай отряд.

Она спешилась, но прежде чем уйти в заросли сухого терновника, обернулась с предупреждающим прищуром.

— И не смотри. Это не подобает леди.

Эрик лениво откинулся в седле, скрестив руки на груди.

— Я уже видел, как ты чистишь окровавленный клинок, Кэс. Вид твоих коленей меня ничуть не шокирует.

Девушка вспыхнула, но гордо вскинула подбородок, плотнее запахивая плащ.

— Всё равно отвернись. Есть вещи, которые леди не делает на глазах у других.

Он усмехнулся, в его глазах мелькнул знакомый циничный огонёк.

— Ты бандитка, Кэс. И не делай вид, что это не так.

Она уже отходила в сторону, но бросила через плечо, стараясь сохранить достоинство:

— Я благородная бандитка. Между нами есть существенная разница.

Эрик проводил её взглядом, пока она не скрылась за ветками, а затем вернулся к осмотру дороги.

— Для кустов нет, — пробормотал он себе под нос.

Час ехали молча. Лошади вязли в грязи, туман обнимал ноги животных, скрывая дорогу. Эрик смотрел на спину Кэс. Она сидела в седле прямо, но плечи были напряжены, как струны. Она боялась. Но не его — от резких движений не вздрагивала.

— Каждую ночь я боюсь засыпать, — заговорила она вдруг, не оборачиваясь. Ветер подхватил слова, делая их тихими, почти шёпотом. — Вдруг проснусь в другой части света. Или замужем за каким-нибудь уродом с тремя глазами.

Эрик хмыкнул. Звук вышел сухим, без тени веселья.

— Послушай, Кэс. Чего ты хочешь на самом деле? Не того, что получается. А того, что прячется внутри. О чём боишься даже подумать вслух.

Кэс помолчала. В тумане слышно, как скрипнула кожа седла, как она поправила поводья.

— Я хочу домой, — тихо сказала она. Голос потерял привычную грубость, обнажив боль, которую она обычно прятала за цинизмом и руганью. — У меня был маленький дом с садом у окна. Я хотела печь хлеб. Выйти замуж за того, кто будет открывать передо мной двери, а не шарахаться в сторону, словно я заразная. Иметь детей. Быть… мягкой. Чтобы родители были живы.

Эрик сжал поводья. Он знал эту боль. Не такую, но похожую. Боль по утраченному, что никогда не вернётся.

— И что вышло?

— Вышло…? Я стала разбойницей, потому что не хотела. Хотела уйти в монастырь — он сгорел. Хотела торговать — корабль пошёл ко дну. Хотела быть никем — стала легендой. «Перевертыш», чтоб их всех разразило. Баллада пьяниц и предупреждение для честных людей.

— Проклятие не даёт выбора, — подметил Эрик. — Оно оставляет только результат.

— А твоё? — Кэс обернулась. В глазах читалось любопытство, смешанное с осторожностью.

— Моё не даёт конца. Я хочу остановиться. Но тело не слушает. Оно заживает, дышит, требует продолжения, когда разум кричит «хватит».

— Это хуже, — решила Кэс и отвернулась к туману. — Потому что у меня ещё есть надежда. Что однажды я захочу чего-то правильного, и оно случится. А у тебя надежды нет. У тебя только время.

Эрик промолчал. Она была права. Надежда — это роскошь для тех, кто знает, что конец неизбежен. Для него финал был мифом, сказкой, которую рассказывают детям, чтобы они не боялись темноты.

— Мы найдём ведьму, — сказал он вдруг. — И она попробует.

— А если обманет?

— Тогда я убью её.

— А если не умрёт?

— Тогда буду убивать вечно. Пока не попросит смерти.

Кэс рассмеялась. Тихо, без веселья. Звук напомнил треск льда на весенней реке.

— Ты безумец, Эрик.

— Я уставший, Кэс. Это не одно и то же. Безумие предполагает веру. У меня её нет.

Они замолчали. Туман вокруг сгустился, приобретая странный, нездоровый фиолетовый оттенок. Земля под копытами стала мягкой, пружинящей, будто шагали по гниющей плоти. Исчез запах дождя. Появился дух старых трав, болотной тины и чего-то сладкого, напоминающего ладан.

— Нас ждут, — сказала Кэс внезапно, натягивая поводья. Лошадь замерла.