Когда желания - плут

— Ведьма, — повторил он. В голосе не было страха. Только усталое любопытство, вспыхнувшее впервые за годы. — И ты думаешь, девушка без сердца сможет её найти?

— Она найдёт всё, что захочет, — Морит поморщился, будто сказал что-то неприятное. — Она… неестественная. Когда смотрит, кажется, что глядишь в колодец без дна. Холодная. Как ты.

Эрик усмехнулся снова, но в этот раз смеха не было.

— Колодец без дна. Звучит как место, где можно утонуть. Или найти ответ.

— Убей её, наёмник. Не дай дойти до башни. Если договорится с ведьмой… если снимет проклятие… — Морит не договорил, но Эрик понял. Проклятая кукла пугала народ, но живая королева с армией могла вернуть трон.

— Почему? — Эрик поднялся. Суставы хрустнули. Звук громкий в тишине шатра, как ломающиеся сухие ветки. — Если она умрёт, ты успокоишься. Если дойдёт… может, ведьма сделает её нормальной. А нормальная королева лучше проклятой. Или может… — Эрик сделал паузу. В глазах мелькнуло что-то, чего Морит не смог прочитать.

Может, ведьма сможет сделать что-то со мной.

— Мне не нужна нормальная королева! — Морит ударил кулаком по столу. Кубки подпрыгнули. — Мне нужна моя корона! Ты выполнишь приказ или я найму других? Магов, палачей… Того, кто убьёт и тебя, и девчонку!

Эрик посмотрел на него спокойно. Вспомнил первую встречу. Тот же страх в глазах под маской власти. Тогда угрожал вечной болью. Теперь смертью. Ирония в том, что смерть была единственной милостью, которую Эрик мог попросить.

— Найми, — сказал он, пожимая плечами. — Посмотрим, как долго они проживут. Смогут ли сделать то, что не удалось тебе. Ты обещал пытку, Морит. Обещал убивать меня снова и снова. Но ты боишься собственной тени. Боишься девочки, вернувшейся из мёртвых. Что ты сможешь сделать со мной?

Морит побледнел. Рука дрогнула, сжалась в кулак, но не поднялась. Знал, что угроза вечной боли стала для наёмника не наказанием, а заманчивым предложением. Может, в тысячный раз боль наконец-то станет той самой, что не затянется? Может, смерть окажется окончательной?

— Убирайся, — прошипел Морит. — Пока не передумал и не отдал приказ рубить тебя на месте.

— Попробуй, — предложил Эрик.

Морит демонстративно отвернулся, уткнувшись в свитки на столе, давая понять, что разговор окончен. Эрик повернулся и вышел из шатра.

Воздух снаружи резал лёгкие. Пахло дымом, конским навозом и сырым железом. Эрик вдохнул полной грудью. Лёгкие работали исправно, сердце билось ровно. Пошёл через лагерь. Стражники косились, шептались, когда он проходил мимо. Шёпот был лучше любого приветствия.

Нашёл лошадь. Эту тоже назвал Смерть, хотя имя звучало как откровенная насмешка. Кобыла была бурой, ладной, с гладкой шерстью и крепкими ногами, ни разу не сбившимися в хромоту. В ней столько жизни, что кличка казалась ошибкой — будто он перепутал её с прежней, тощей и издыхающей. Но не стал менять. Она не требовала ласки, не рвалась без нужды, просто шла ровным, пружинистым шагом, и в её тёплом боку билось упрямое, живое тепло. Надёжная. Слишком здоровая для такого прозвища. И, может, именно поэтому — единственная, кто не давал ему забыть, что дорога ещё не кончена.

— Ну что, Смерть, — пробормотал он, поглаживая шею. Кожа под пальцами горячая, живая. Тепло обожгло холодную ладонь. — Ещё одна поездка?

Лошадь фыркнула, мотнула головой, будто согласилась. Эрик вскочил в седло. Движение привычное, отточенное тысячами битв. Не знал, куда ехать. Морит сказал «перехватить». Но где перехватывать ту, что идёт туда, где нет дорог? Где ловить ту, что ведёт собственная ненависть?

Повернул коня на запад. Туда, где сгущались тучи, где небо было ниже, а туман гуще. Туда, где на картах чернело пятно.

В груди, под рёбрами, где должно было быть сердце, заныло. Не от боли. От предчувствия, что было глубже и древнее. Словно кости помнили то, что разум забыл. Эрик приговорён к жизни. Это самое страшное наказание, которым его могли наказать боги. Если они существовали.

Дорога была долгой. Грязь засасывала копыта, ветер бил в лицо, холод проникал под одежду. Но у Эрика было время. Вечность. И он надеялся, что скоро она наконец-то закончится. Где-то на западе, за пределами карт и законов, ждёт то, чего он ждал столетиями. Тишина и покой. Смерть, которая не пройдёт сквозь него, как вода сквозь решето. А остановит его навсегда.

Тень лошади тянулась позади. Длинная и искажённая. Словно указывая на то, что он оставляет — жизнь, лагерь, золото, приказы. Весь шум. Впереди тишина. Эрик ехал в неё, как в объятия старой любовницы, которую не видел слишком долго.

Зима вступила в свои права с той неумолимой жестокостью, что бывает лишь на стыке обжитых земель и дикой пустоши. Эрик двигался на запад, прочь от вальдбергских дождей, туда, где воздух становился тоньше, а землю застилал снег. Он ненавидел этот маршрут. Ненавидел каждым дюймом своего бессмертного тела, каждой зарубцевавшейся раной, что ныла на смену погоды сильнее, чем у любого смертного. Запад хранил слишком много его боли. Это были земли, где его детские руки впервые сжали рукоять не для игры, а для убийства. Где он переплавил мальчика в солдата, а солдата — в бездушное орудие. Где он обменял честь, достоинство и веру на звон монет и возможность умереть.

Он мог выбрать наезженные тракты, где снег укатан колёсами, где пахнет горячим супом и дымом постоялых дворов. Но Эрик намеренно петлял через глухие леса и заброшенные холмы, где не было ничьих следов, кроме его собственных и копыт его кобылы. Люди тянулись к безопасным дорогам, ведущим к городам и торговле. Эрик же знал, куда ведут эти тропы. Они выводили к Лангриджу, его родной деревне на востоке, где земля помнила его шаги, или к Землям Слёз, где он потерял всё, что у него было, кроме своей проклятой жизни. Вернуться туда сейчас, когда под рёбрами ныло тёмное предчувствие, означало расковыривать старые шрамы.

Ветер дул в лицо, сухой и ледяной, неся мелкие кристаллы снега, что секли кожу, будто наждак. Эрик не щурился. Его глаза, выцветшие от времени, фиксировали ориентиры, которых не сыскать ни на одной карте. Здесь не было дорог — лишь направления, угадываемые по наклону вековых сосен, по тому, как ветер сдувает снег на подветренных склонах, по тяжёлому запаху гнили, что усиливался с каждым шагом к Топям.

Кобыла споткнулась, копыто увязло в сугробе. Эрик мягко натянул поводья, без рывка, лишь давая понять, что пора остановиться.

— Полегче, резвая, — пробормотал он. Голос прозвучал хрипло, будто давно не смазываемые петли. — Не рви поводья. Спешить некуда. Вечность никуда не убежит, а тебе ещё долго по дорогам ходить — побереги копыта.

Лошадь фыркнула, мотнула головой, стряхивая иней с гривы, и сделала следующий шаг. Эрик чувствовал её резвость через кожаные поводья, тепло тела, что передавалось ему в моменты коротких привалов. Они понимали друг друга без слов.

Он смотрел на руки, сжимавшие поводья. Кожа грубая, покрыта сетью шрамов, помнила времена старше, чем нынешние короли, что сейчас вели войны за клочки мёрзлой земли. Ему было четырнадцать, когда он впервые вонзил клинок в живого человека. Где-то здесь, на западе, в лесу, что сейчас мелькал за деревьями серой стеной. Тот человек молил о пощаде. Эрик тогда не знал такого слова. Знал только приказ. Вернувшись домой, он три дня тёр руки жёсткой щёткой, но вода стекала красной, а кожа всё равно оставалась багровой. Тогда он понял: кровь въедается глубже пор. Она становится частью тебя.

Теперь кровь была его вторым языком. Он говорил на ней бегло, без акцента.

Холод проникал под одежду, искал щели, пытался заморозить суставы, но тело отказывалось сдаваться. Оно заживало быстрее, чем мороз успевал нанести ущерб. Это было частью проклятия: он не мог заболеть, замёрзнуть насмерть или умереть от истощения. Он мог только чувствовать боль, которая накапливалась, как ил на дне заброшенного колодца.