Когда желания - плут

Смерть, что не приходит

Сквозь дым, мелькающие тела и распахнутую дверь, он увидел Её. Та самая старуха в сером. Стояла напротив трактира. Неподвижная, будто сама зима решила принять облик и застыла. Вокруг неё падали капли, огибая плащ невидимым барьером, боясь коснуться ткани. Подняла руку. Одно движение тонкого, бледного пальца — указала на него, и кровь застыла в жилах.

Сердце пропустило удар. Смерть была там. Прямо за порогом. В глазах не было жалости. Только приглашение. Обещание тишины.

Наёмник рванулся к двери, забыв про Борга, меч и боль в рёбрах. Ноги несли сами, повинуясь чутью, что сильнее контракта, сильнее гордости. Хотел броситься, упасть на колени, умолять забрать.

Но драка не отпустила. Чей-то нож, брошенный наугад в свалке, вошёл под левое ребро. Точно туда, где должно быть сердце. Наёмник споткнулся. Упал, захлёбываясь горячей медью. Не сводил взгляд с двери. Старуха медленно опустила руку. Улыбнулась едва заметно. Растворилась в дожде, будто и не было.

— Наконец-то, — прошептал он. Темнота накрыла не мягко. Резко, как мешок на голову. Потом — тишина.

Открыл глаза через час. Или два. Время потеряло счёт. Лежал среди тел, битого стекла и разлитого эля. В таверне мёртвая тишина. Выжившие разбежались. Трактирщик прятался под стойкой, виден лишь краешек грязного фартука. Рана уже затягивалась. Кожа стягивалась, розовая, пульсирующая, жадно втягивала края. Тело тянулось к жизни, что он не просил. Собирало заново, не интересуясь, хочет ли он этого.

Наёмник выругался. Грубо, хрипло. Пнул ближайший стул, тот разлетелся в щепки. Поднялся, шатаясь, направился к двери.

Из-за стойки с опаской выглянул трактирщик. Старик замер. Увидел восставшего из груды мёртвых. Рот открылся, как у рыбы на берегу.

— А… как это? — прохрипел, тыча дрожащим пальцем в грудь, где ещё торчал обломок клинка, не успевший вытолкнуться.

Наёмник поморщился. Схватил рукоять. Рванул. Кровь брызнула скупо, тут же запекаясь. Швырнул в сторону. Сталь звякнула об пол.

— Обыкновенно, — огрызнулся.

— Ты святой? — голос дрогнул. Смесь суеверного ужаса, удивления и недоверия. Смотрел, как на кладбищенский крест, что дал росток.

— Ага. Только наоборот.

Сделал шаг. Трактирщик, словно очнувшись, выпалил, не в силах сдержать любопытство, оказавшееся сильнее страха:

— Ты… Живучий Пёс из баллады «Воскрешение во имя славы»?

Названный остановился. Спина напряглась под мокрой тканью. Не обернулся, но воздух похолодел, стал тяжёлым, предгрозовым.

— Я помню того барда, — тихо отозвался. — Его язык всё ещё лежит у меня в походном мешке. Хочешь проверить?

Трактирщик вжался в дерево. Побледнел. Больше не задавал вопросов. Наёмник не стал ждать. Толкнул дверь плечом и выскочил на улицу, оставляя за собой тишину, густую, как запёкшаяся кровь.

Улица пуста. Дождь моросил, мелкий, противный. Старухи не было. Никаких следов в грязи. Ни запаха грозы, ни полыни. Только дорога, превратившаяся в бесформенную жижу.

Попытка новой встречи провалилась. Смерть вернулась, но забрала другого. Того чудака из угла, которого не коснулся ни один удар. Он увёл его смерть. Встал между ним и концом, сам того не ведая. Или ведая слишком хорошо.

— Чёртово проклятие, — пробормотал наёмник, глядя под ноги. — Даже умереть нормально не дают.

Искал конца давно. Он ускользал, как вода сквозь пальцы. Умирал в драках, падал с обрывов, болел чумой, что косила города. Но каждое утро просыпался. Целый. Здоровый. Бесконечно уставший.

Теперь, когда смерть вновь миновала, оставалось одно: вернуться к договору. Тому, к которому был равнодушен, но сулил золото. И, что важнее, новые пути встретиться с концом. Новый путь. Знал это. Поэтому спешил. Но едва оказался на улице, гнев, горячий и чёрный, поднялся из глубин, заглушая боль заживающей раны. Ударил по косяку. Дерево треснуло.

— Даже этой Смерти меня лишили! — взревел в пустоту. Голос эхом отразился от стен. — Что за люд?!

Перевёл дыхание. Дождь барабанил по капюшону. Ярость остыла, оставляя привычную решимость. Рука сама потянулась к поясу, нащупала тяжёлый мешок с золотом.

— Ладно, — прошептал, выпрямляясь. — Не хочешь забрать просто так? Заставлю тебя работать.

Эрик чистил ногти кончиком кинжала. Лезвие входило под пластину легко, выковыривая грязь и засохшую кровь. Чужую. Он даже не помнил, чью. Какой-то стражник в шатре узурпатора слишком близко подошёл, когда Эрик требовал аванс. Парень толкнул его в плечо. Через секунду уже лежал на земле, хватая ртом воздух, пока жизнь утекала в щели между досками. Парень умер. Эрик остался. Как всегда.

Он сидел на перевёрнутом ящике из-под стрел. Дерево шершавое, занозистое, но он не испытывал неудобства. Тело привыкло к стеснениям, как к собственной коже.

Напротив нервно шагал граф Морит. Выглядел хуже, чем при первой встрече. Тогда он казался хозяином положения. Сидел в кабинете, заваленном картами, пил вино из хрусталя и угрожал вечными пытками. Эрик помнил сырость, старый пергамент и страх, въевшийся в гобелены. Помнил хватку на своём запястье — потную, пахнущую дешёвыми духами. «Оживёшь — я убью тебя. Снова оживёшь — снова убью». Тогда это прозвучало как приговор. Теперь, в походном шатре, освещённом коптящей лампой, угроза была бледной тенью. Морит дрожал. Голос визгливый, как ржавая петля. Больше отчаяния, чем власти.

— Ты слушаешь меня, наёмник? — Морит остановился, резко развернулся. В глазах плескался страх, тщательно прикрытый важностью. Эрик видел его насквозь. Видел в каждом, кто платил за смерть, потому что сам был слишком слаб, чтобы убить.

Эрик поднял голову. Вытер лезвие о штанину, убрал кинжал за пояс.

— Слушаю, — голос прозвучал хрипло, будто горло забито песком, накопившимся за века. — Убить девушку. Одна. Без свидетелей. Принести голову или кольцо. Или что там у неё ценного. Мы это обсуждали.

— Не просто девушку, — Морит сделал шаг. Сапог увяз в брошенном на грязный пол ковре. — Проклятую. Ту, что без сердца. Она собирает отбросов, изгоев, бандитов. Если она дойдёт до столицы…

— Тогда ты потеряешь трон, — закончил Эрик. Воткнул кинжал в деревянную ногу стола с картами. Лезвие вошло легко, как в масло. Рукоять замерла, вибрируя от удара. — Мне всё равно, чья голова будет висеть над воротами. Плата не зависит от политики. Короли приходят и уходят, как вода в реке. Для меня разница лишь в цене контракта и вероятности не дожить до выплаты. Хотя… — Эрик усмехнулся. Уголок рта дёрнулся, обнажая зубы. — Со мной этот пункт не работает.

— Плата зависит от результата, — отрезал Морит, пытаясь вернуть тон хозяина. Бросил на стол мешок. Золото глухо звякнуло. — Половина сейчас. Половина, когда она перестанет дышать. И на этот раз без ошибок. Я слышал, ты позволил ей сбежать. Отвлёкся.

Эрик посмотрел на мешок. Весомо. Могло купить вино. Много вина. Или даже дом. Жизнь, если бы была возможность её продать. Но он не мог умереть. Золото было просто металлом. Лишним грузом, который будет звенеть при каждом шаге, напоминая, что он всё ещё здесь. Дышит. Живёт. И ещё не нашёл способа остановиться.

Вспомнил ту ночь. Дождь. Дорогу, размытую водой. Засаду. Должен был убить всех. Герцога, герцогиню и дочь. Но когда увидел её — девушку с пустыми глазами, что-то дрогнуло. Не жалость. Просто усталость. Он поймал грудью кинжал, предназначенный для неё, и отключился. Когда очнулся, её след простыл.

— Она не одна, — продолжил Морит. — С ней принц-беглец. И ещё какие-то… странные типы. Говорят, идут к ведьме из Топей.

Эрик замер. Рука, тянувшаяся срезать нить на плаще, остановилась в воздухе. Ведьма из Топей. Слухи ходили разные. Одни говорили, она дарует вечную жизнь. Другие — забирает душу. Третьи шептали, может снять любое проклятие. Эрик не хотел вечности. Жизни уже было слишком много. Она лежала на коже слоями шрамов, как пласты земли. Каждый — история чужой смерти, боли, мольбы, которую он не услышал.