Когда желания - плут

— Ушёл, сволочь, — ругался Борода. — А мы его от смерти спасли.

— Нам-то что? — усмехнулся Грег. Но в его глазах была пустота. — Мертвецам всё равно, кто рядом.

— Не всё равно, — Кэс повернулась к ним. Пытаясь пристыдить взглядом. Но её внешний облик гувернантки подпортила небрежность в волосах, делая похожей на ворону, потерявшую гнездо. — Мертвецы помнят, кто был жив вместе с ними.

Кэс достала свёрток, проверила зубочистки. Поняла, что теперь она снова единственная проклятая в их шайке. Состав «Весёлых мертвецов» остался неизменным. Это было именно то, чего она хотела вчера. Сегодня это было худшим наказанием, которое мог придумать рок.

Воспоминания о поместье Миллфилд вызывали у Кэс физическую боль. Ныло в груди каждый раз, когда запах дождя на одежде смешивался с чем-то сладким, похожим на цветущую липу. На мгновение мир становился простым и понятным. Безопасным. Как хорошо сшитое платье, что не жмёт в плечах и не тянет в подоле.

Это было на самом юге Вольных Земель. Там солнце не просто светило, а ласкало кожу, как живой организм, заинтересованный в благополучии тех, кто ходил по этой земле. Торговые пути пересекались, как артерии огромного тела, принося в дом Миллфилдов золото, пряности и ткани таких оттенков, какие на севере считались сказкой. Их дом не был крепостью с холодными стенами и узкими бойницами, через которые смотрят на мир с подозрением. Их дом был просторным поместьем из светлого камня, увитым плющом. Он менял цвет от изумрудного весной до багряного осенью. Вокруг него раскинулся сад. Кэс любила его больше, чем себя. В саду всё росло так, как должно было расти. Семена становились цветами, цветы плодами. В этом был порядок. Которого теперь не хватало в её жизни.

Отец, граф Уильям Миллфилд, был человеком, чья сила заключалась не в громком голосе или тяжёлом мече. Его сила была в спокойной уверенности того, кто знает цену своему слову. «Прибыль можно вернуть, — учил он. — Имя нельзя». Мать, графиня Роуз, пахла лавандой и тёплым тестом. Верила, что зло можно выкорчевать, как сорняк, если просто вовремя полоть грядки. Они жили далеко от шахматной партии герцогов и королей. Могли позволять себе роскошь быть просто людьми. Собирались за ужином при свечах, обсуждали погоду, цены на ткани, сорта новых роз в нижней аллее. Кассия была счастлива. Насколько может быть счастлив человек, не знающий, что счастье — лишь пауза между катастрофами.

Проклятье не пришло с грозой. Не оставило чёрного знака на небе. Оно проникло в её жизнь тихо. Как вор, который знает, где спрятаны ценности. Началось всё с желания, такого простого и чистого, что даже сейчас, спустя годы, Кэс не могла вспоминать о нём без тошноты.

Ей было шестнадцать лет. Старая яблоня никак не хотела плодоносить. Она рассматривала её, думая искренне, всем сердцем: «Пусть этот сад всегда живёт и ничто в нём не увядает». Желание защиты, сохранения красоты. Рок, что тогда уже слушал её с извращённым вниманием, кивнул. Решив, что жизнь можно сохранить только одним способом: забрав её у других.

В тот же год караваны начали ломаться. Попадали в полосы неудач, которые казались слишком закономерными, чтобы быть случайностью. Корабли тонули в штиль. Повозки теряли оси на ровной дороге. Партнёры находили причины разрывать контракты. Золото, текшее в дом рекой, стало утекать сквозь решето. Уильям старел не по дням, а по часам. Кэс очень хотела, чтобы он оставался сильным. И именно это желание, вероятно, отнимало у него силы быстрее, чем любая болезнь.

Она видела, как меняется его лицо, как глубокие морщины прорезают лоб. Как гаснет блеск в глазах, когда он изучал счета. Молилась: «Пусть справится, найдёт выход. Пусть не сдаётся». Каждая молитва становилась ударом кнута для его судьбы. Для неё «хорошо» означало катастрофу для тех, кого она любила.

Кэс верила в отца слепо, с той абсолютной верой, которая бывает только у детей, не знающих, что родители смертны и уязвимы. Думала: если желать его успеха достаточно сильно, рок не посмеет коснуться. Не понимала, что она и есть та жестокая судьба. Тот яд, что пустили в дом, не зная об этом.

Разорение не пришло постепенно. Обрушилось в один день, как крыша, подточенная древоточцами, которая держалась только до первого серьёзного ветра. Кредиторы, вчера бывшие друзьями, сегодня стояли у ворот с требованиями, которые невозможно было выполнить. Уильям закрылся в кабинете. Кэс очень хотела, чтобы он вышел, сказал, что всё решено, что это были временные трудности. Но дверь не открывалась. Когда её выбили, нашли графа висящим на балке. Верёвка была той самой, которую он использовал, чтобы подвязывать её розы.

Она не знала тогда, что это из-за неё. Что его отчаяние было усилено её желанием, чтобы он «справился». Мир решил, что единственный способ справиться с долгами, которые невозможно отдать — уйти из жизни, оставив долги неоплаченными. Осознание пришло к Кэс позже. Медленно, как холод, проникающий в кости зимой. Когда пришло — грызло изнутри, как червь, поедающий яблоко, оставляя кожуру целой.

Мать умерла вскоре после этого. Не от болезни, от тишины, воцарившейся в доме. Кэс очень хотела, чтобы они справились с этим горем. Поддержали друг друга. Чтобы мать не угасала. Поэтому мать угасла. Желание было законом, который всегда исполнялся наоборот. Когда она осталась одна в большом доме, который теперь принадлежал ростовщикам, поняла, что не может остаться. Если захочет, чтобы дом остался её, он должен сгореть.

Поджог не был местью. Это было актом отчаяния. Попыткой обмануть рок, загнавшую в угол. Стояла на холме, наблюдала за тем, как пламя пожирает светлый камень, плющ, сад. Хотела, чтобы огонь погас. Хотела закричать, чтобы спасли розы. Огонь разгорался сильнее. Пожирал прошлое, ставшее слишком тяжёлым, чтобы нести его дальше. В том огне сгорела леди Кассия Маргарет Энн Миллфилд. Осталась только Кэс. Девушка без дома, без имени и без права на желание.

Потом были годы скитаний. Пыталась сделать их нормальными. Обмануть проклятие, выбирая пути, которые казались безопасными. Сначала решила стать пекарем, потому что хлеб — жизнь. Он нужен всем. Очень хотела, чтобы её хлеб был лучшим в городе, чтобы люди любили её выпечку, чтобы у неё было своё дело. Пекарня сгорела через неделю после открытия. Хозяин сказал, что она принесла несчастье, выгнал, не заплатив ни медяка.

Ушла в монастырь. Там желания не имеют значения. Там молятся о чужих душах. Очень хотела найти покой в тишине молитв. Чтобы мысли перестали влиять на мир. Монастырь сгорел тоже. Не от огня. От чумы, которая пришла вслед за ней. Настоятельница обозвала дьяволом. Кэс знала: она просто девочка, которая хочет быть хорошей, но не может.

С каждым годом она осознавала всё глубже: не кредиторы убили отца. Не горе убило мать. Её любовь и забота. Её желание защитить сработало как яд. Вина стала её неотъемлемой частью. Как шрам, что не заживает. Возненавидела разговоры о Миллфилдах. В них всегда лгали: «Графне справился, на него навалилось слишком много. Времена стали лихими, серебро оскудело». Кэс знала: на него навалилась только она сама. Она была тем камнем, что утянул его на дно. Никогда не могла признаться вслух. Это было выше её сил. Кэс боялась, если скажет «это я убила его», мир воскресит его, чтобы продолжить её страдания. Ярость при упоминании родителей не сдерживала никогда. Не могла. Когда кто-то начинал рассказывать историю о разорённом графе, не выдержавшем давления, её глаза темнели, руки сжимались в кулаки.

Затем стала разбойницей, частью «Весёлых Мертвецов». Это было не выбором, а единственным возможным путём. Это было то, чего она не хотела. Абсолютно, глубоко, всем существом своим не хотела быть бандиткой, грабить и видеть кровь. Мир оставил её в покое, позволил жить в этой роли. Единственное желание, которое исполнилось правильно: она не хотела, поэтому это случилось.