Когда желания - плут

— Прости, отец, — прошептал он. Больше сказать ему было нечего.

— Прощения не будет. Оно кончилось вместе с этой династией.

Аларик медленно попятился. Ноги вдруг стали ватными. Он опустился на нижнюю ступень трона, закрыв лицо ладонями. Золотая цепь сползла на колени, тяжёлая, как якорь.

— Уведите их, — пробормотал он в пустоту, не поднимая глаз. — В покои. Под стражу. Пока я не решил, что делать с моими наследниками раньше, чем враги сделают это за меня.

Стража колебалась. Мартин поднялся сам. Вытер кровь с губы. Посмотрел на брата, корчившегося на полу. Взглянул на отца, сгорбившегося на троне.

Он сделал это. Изменил судьбу. Не женится на ней. Избежал удара кинжала в спальне.

Но почему видение не исчезло? Почему руки Софии всё ещё в крови? Почему он чувствует, что только что обрушил колонну, которая держала небо над их головами?

Мартин увидел свою смерть в двенадцать. Не как картинку. Как ощущение. Холод, проникающий под рёбра. Вкус меди и сырой земли. Сначала был сон: чёрная вода, лёгкие, сжимающиеся в сухой пустоте. Затем — колодец. Он наклонился за упавшей монетой, а в воде вместо его лица улыбнулся голый череп. Потом — зеркало. Смотрел слишком долго. Глаз налился красным, как уголь в кузнечном горне. И тогда он увидел, как лежит, рот в крови, на холодном камне, под дождём или в зале — обстоятельства менялись, но суть оставалась неизменной. Над ним стояла женщина с пустыми глазами… Он не знал её тогда, не знал имени, но знал с абсолютной, леденящей достоверностью, как она держит клинок — уверенно, как продолжение руки. Как не дрожит запястье в миг удара. Как не моргают глаза, фиксируя момент угасания жизни.

С тех пор видения не уходили. Они стали фоном. Шумом в ушах. Он знал, когда горничная уронит поднос, за миг до того, как фарфор коснётся пола. Знал, что в третьей кружке кипяток, и знал, что повернётся именно в этот миг, чтобы обжечься. «Ай». Не сильно. Но ровно так, как нужно, чтобы боль не отпускала три дня, напоминая: он не властен над своим телом, оно принадлежит судьбе, а не ему.

Он знал, какие кости выпадут у нищего в подворотне. Ставил монеты. Выигрывал. Потом проигрывал ровно столько же, подставляясь под слепые ставки. Страх нарушить равновесие был сильнее жадности. Знал, что пёс у конюшни укусит за сапог. Знал, что хлеб в трактире уже заплесневел изнутри. И никогда не мог удивиться. Никогда. Удивление было роскошью для тех, кто не видел судьбы заранее.

Мартин пытался бороться. Лгал себе: «сейчас я поступлю иначе». Шаг влево. Вправо. Промолчать. Ударить. И всегда результат — предсказанный. Словно судьба уже прописала его выборы, а свобода воли была лишь рябью на воде, исчезающей при касании. Он возражал. В голосе звучала усталость старика, прожившего десять жизней в одном теле. Это не дар. Это клетка. Дар — когда ты выбираешь, что знать. Он знал всё. Неотвратимое. Застывшее.

Сегодня на него упадёт гнилая черепица. Он не увернётся. Потому что тогда картина рассыплется. Что тогда останется? Дыра? Хаос? Мартин убедил себя: мир держится на точности. Он — якорь. Если не проживёт увиденное, мир даст трещину. Если избежит удара, получит ли его кто-то другой? Вопросы грызли изнутри, как черви в трухлявом дереве.

А потом появилась она — и всё стало хуже. Он узнал её ещё до встречи. По взгляду, по осанке. По пустоте, что окружала её, как морозный воздух в июле. София. Его смерть носила древнее женское имя и выглядела как ангел, у которого вырезали сердце, оставив жить пустую оболочку. Но в отличие от святых, она не просила о милости. Она просто ждала, пока он подойдёт ближе. С тех пор они стали спутниками. Неразлучными, как клинок и ножны. Каждый её шаг, каждое слово, каждое движение приближало миг, который он видел тысячу раз. Пронзённая грудь. Кровь на губах. Её лицо без страха и жалости.

Знал: всё остальное в жизни — прелюдия. Разминка перед главным событием, как музыка перед финальным аккордом симфонии, которая неизбежно должна завершиться трагедией.

И всё равно надеялся. Как утопающий цепляется за щепку, которая не выдержит веса. Иногда — молча, шепча молитвы богам, которые не слушали. Порой — в бессилии, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони до крови. Временами — с такой ненавистью, что хотел ударить первым. Опередить судьбу, пойти ей наперекор — убить Софию до того, как она убьёт его. Но не мог. Знал: если он ударит — она отразит. И убьёт. Раньше срока. Без пощады. Королевство останется без наследника, а война станет неизбежной.

Ему не нужна была вечная жизнь. Мартин нуждался в погрешности. Малейшем подтверждении тому, что он способен хоть чем-то в жизни управлять. Единственный раз принять решение, не зная, чем оно закончится. Обречь себя — но по собственной воле. А не потому, что на то указали видения.

Свобода хотя бы раз. Хотя бы в выборе, как упасть.

Ночь обрушилась на замок с внезапной тяжестью. Ветер ударил в зубцы, сбивая пламя факелов, каменные стены отдали холод, пропитанный сыростью и далёким запахом гари. Невидимая рука набросила на крепостные стены чёрное погребальное покрывало, отрезая последний слабый свет угасающего дня.

Мартин стоял на парапете, провожая взглядом огни карет, растворяющихся в темноте южной дороги. Подобно глазам гигантского зверя, отступающего в лесную чащу. Он ощущал кожей: это не просто отъезд, а временное отступление. Пауза перед ударом. Дар не показывал деталей, выхватывал лишь узлы. И сейчас узел сжимался.

Боль пронзила голову. Не головная боль. Удар молота по виску. Мир поплыл, уступая место наложению. Он увидел дорогу, утопающую в грязи. Карету, подпрыгивающую на колёсах. Внутренний воздух, спёртый от страха и дорогих духов. Лицо герцога искажено яростью, превратившей черты в каменную маску. Голос прозвучал не в ушах. В черепе. Хриплый, ядовитый, личный.

— Они заплатят. Мы не просто разорвём союз. Мы уничтожим их. Захлопнем гавани для внешней торговли.

Мартин дёрнулся. Порт. Единственная артерия севера. Зерно, сталь. Без него Артания задохнётся к первым заморозкам.

— Отец, — попыталась возразить София, но её голос тонул в гневе родителя, как камень тонет в проруби.

— Молчи! Ты слышала, что он сказал? «Не может быть скреплён кровью». Он назвал тебя убийцей. Он назвал нас мясниками.

— Он сказал, что спасает жизни, — тихо ответила она. В её голосе впервые прозвучало что-то, чего Мартин не мог понять. Не страх, не расчёт. Пустота, в которой что-то шевельнулось.

— Он сказал, что мы враги, — герцог ударил кулаком по стенке кареты. Звук отозвался в голове Мартина, как раскат грома. — Недругам прощают. Врагам мстят. Мы отплатим им кровью. За каждое оскорбление. За каждый косой взгляд. За каждую слезу. У нас есть армия, у них — только снег и камни.

София замолчала. Опустила взгляд на ладони. В видении они были чистыми. Мартин с леденящей достоверностью знал: скоро они покроются кровью. Его кровь станет частью этой расплаты.

Видение оборвалось так же внезапно, как и началось.

Мартин остался один на стене, с вкусом пепла во рту. Понимал: будущее уже наступило. Оно не ждёт, не спрашивает, оно просто происходит, как лавина, которую нельзя остановить криком.

Война.

Он пытался избежать смерти. Избежать брака. Вместо этого получил войну. И смерть всё равно придёт. Просто теперь не в спальне, а на поле боя. В грязи, криках тысяч умирающих, запахе горящего мяса и конского навоза. Заберёт с собой не только его. Отца. И королевство, которое он должен был защитить.

— Что я наделал, дурак, — прошептал он. Ветер подхватил слова, унёс в ночь.

За спиной скрипнула дверь. Звук показался оглушительным в тишине. Это был генерал Брандон. Человек, видевший больше войн, чем мирных дней. Глаза сейчас смотрели на принца не с уважением, а с тяжёлым осуждением.