Когда желания - плут

Но потом — вдох. Резкий и болезненный, как удар кнутом по лёгким. Эрик открыл глаза. Лежал на поле среди мёртвых. Вороны клевали глаза товарищам, распарывали животы, тянули кишки. А он дышал. Копьё лежало рядом, древко расщеплено. Рана затягивалась на глазах, розовея, срастаясь, оставляя лишь грубый рубец.

Эрик поднялся и закричал. Позвал лекарей, но они боялись его. Крестились, отступали, шептали про нечисть и богохульство. С тех пор он умирал по меньшей мере тысячу раз. Яд, огонь, вода, сталь, верёвка, падение с обрыва. Эрик пробовал всё. Искал конец. Но конец всегда отступал, как трус, прячущийся за чужими спинами.

Он не бессмертен. Он смертен — снова и снова. И каждая смерть настоящая. Эрик чувствует боль: как ломаются кости, как рвутся лёгкие, как кровь уходит в землю, оставляя холод. Он умирает как все, чувствует страх, молит о пощаде у пустоты. Эрик просто не мог остаться мёртвым.

Сначала он кричал. Потом умолял. Затем стал тихим. Перестал пить воду, перестал есть. Надеялся, что тело сдастся. И оно сдалось. Через семь дней сердце остановилось.

Через три минуты — снова забилось. Ровно, безжалостно, как заведённые часы, что тикают сами по себе.

Эрик ходил к жрецам. Они говорили:

— Ты проклят. И это справедливо.

Он не спросил за что. Знал. Где-то в прошлом была битва. И в той битве он спас себя, а не друга. Убил пленного. Не было нужды, он просто мог — и сделал. Сказал женщине, прячущейся в амбаре:

— Беги.

А сам обернулся спиной. И услышал, как её догнали. Её крик оборвался резко, будто перерезанная нить.

С тех пор он умирает за всех, кого не спас. Верит в это. Потому что иначе — зачем?

Его боль — это расплата. Каждый ожог, каждый удар, каждый разорванный нерв — всё это нужно, чтобы чувствовать: он ещё человек. Что он ещё платит по счетам.

Он не знал, за что именно проклят. Не знал, кто его проклял. Только чувствовал: каждая смерть оставляет трещину. Он был глиняным сосудом, что ещё держит воду, но уже не может её сохранить. Жидкость сочилась сквозь тонкие щели, оставляя белый налёт соли на стенках.

Эрик убивал многих. Королей, моливших о пощаде, обещавших золото и земли. Рыцарей, умирающих с честью, выпрямив спины. Разбойников, умирающих со смехом, плюясь кровью. Детей, умирающих с вопросом в глазах, словно не понимавших, почему железо такое холодное. Никто не смог убить его по-настоящему. Нож тупился о кожу, яд превращался в воду в чреве, заклинания рассеивались, не долетая до цели. Огонь… Он был самым жестоким, потому что позволял прожить всю муку — каково это, сгорать заживо, чувствовать, как лопается кожа, как жилы сворачиваются, как лёгкие плавятся изнутри, но не позволял навсегда обратиться в пепел.

Из всех способов, которыми его пытались или он сам пытался лишиться жизни, гореть заживо понравилось Эрику меньше всего. Но знай он наверняка, что пламя спалит его дотла — шагнул бы в него добровольно.

Дождь докучал. Тяжёлый, ледяной, проникал под плащ, за шиворот, в сапоги, превращая путь в бесконечную борьбу. Небо давило низко, серое и бесформенное, будто промокший войлок, готовый вот-вот рухнуть на землю. Ветер не дул, он протяжно выдыхал, выворачивая деревья наизнанку и срывая последние листья, и так почерневшие от сырости. Глина на дороге не просто липла — она засасывала, чавкала под копытами, тянула вниз с тупым, настойчивым упрямством. Будто земля хотела вернуть то, что по праву принадлежит ей.

Эрик ехал сквозь это уже третий день. Кобыла ступала тяжело, каждый шаг давался ей через силу, мышцы дрожали от натуги. Он чувствовал эту дрожь через седло, и она отдавалась в груди глухим, знакомым отзвуком. Завидовал ли ей? В чём-то — да. Лошадь могла сломать ногу. Её можно было прирезать из милосердия. Эрик же не мог рассчитывать даже на милосердную смерть.

Впереди, сквозь пелену воды, проступили очертания деревни. Вернее, того, что от неё осталось. Сгоревшие остовы домов, чёрные пни вместо деревьев, тишина, громче любого крика. Чума или война — неважно. Итог один. Жизнь уходила, оставляя лишь грязь и пепел. Но чуть дальше, на пригорке, виднелся огонь. Одинокий свет в окне придорожного трактира. Вывеска скрипела на ветру, издавая звук, похожий на скрежет костей. На доске, выжженной временем и непогодой, красовался волк с зашитыми глазами.

«Слепой Волк» — хорошее название. В этом мире лучше не видеть того, что происходит за спиной.

Эрик натянул поводья. Смерть фыркнула, мотая головой. Бока ходили ходуном, мышцы дрожали от усталости.

— Знаю, старая, — пробормотал Эрик, поглаживая мокрую шею. — Ещё немного.

Он подъехал к крыльцу. Доски прогнулись под весом человека и лошади, вздохнули, выпуская запах гнилого дерева. Эрик спешился, ноги увязли в грязи до лодыжки. Не чувствовал холода, проникающего сквозь сапоги, но видел пар, идущий от кожи кобылы, слышал, как тяжело она дышит.

— Накорми её, — сказал он, входя внутрь. — Овса, сена и воды. Тёплой, если есть.

Трактирщик, мужчина с лицом, похожим на помятый кожаный мяч, посмотрел на него сверху вниз. В глазах мелькнуло узнавание. Не имени — типа. Он видел таких раньше. Наёмники. Убийцы. Люди, от которых пахнет железом и старой кровью.

— Деньги вперёд, — с недоверием пробасил трактирщик, вытирая руки о грязный фартук.

Эрик бросил на стойку золотую монету. Не из тех, что дал Морит. Старую, потёртую, с гербом, что уже не чеканят.

— Комната и ужин. Ничего не спрашивай.

Трактирщик быстро убрал монету. Эрик понял: здесь не любили вопросов. Вопросы здесь стоили дороже еды.

— Последняя комната наверху. Вон там, в углу, можешь погреться.

Эрик прошёл в зал. Внутри было тепло. Пахло жареным мясом, дешёвым элем и дымом жжёных трав, въевшимся в балки. Шум стоял плотной стеной. Смех, споры, звон кружек, стук костей на столе. Жизнь кипела, бурлила, стремилась продолжаться. Эрика это раздражало. Эти люди тратили дни так бездумно, будто у них был запасной мешок в кармане. Будто завтра гарантированно наступит.

Он прошёл через зал, окидывая взглядом присутствующих. Профессиональная привычка. Оценить угрозы. Найти выходы. Заметить тех, кто слишком тихо сидит в углу. Ничего примечательного не обнаружил. Устроился за дальний стол, спиной к стене, лицом к двери. Снял плащ. Ткань была тяжёлой, пропитанной водой. Под ней виднелась рубаха, местами прилипшая к коже. Там, где ткань отходила, виднелись шрамы. Свежие розовые полосы пересекали старые белые рубцы. Тело работало. Заживляло то, что должно было убить.

— Эля, — сказал он подошедшей девушке.

Она поставила кружку и быстро ушла, стараясь не смотреть в глаза. Он взял кружку, сделал глоток. Эль был тёплым, кислым. Жидкость обожгла горло. Боль. Настоящая боль. Эрик улыбнулся.

— За тех, кто уходит, — прошептал он в пену. И выпил до дна.

Вторая кружка пошла легче. Третья — уже без вкуса. Эрик не пьянел. Его организм восстанавливался быстрее, чем хмель успевал отравить. Но тепло разливалось по чреву, и это было приятно. Заглушало внутренний зуд, то ощущение, что под кожей кто-то ползает, сшивая разорванные жилы и затягивая раны.

Он сидел долго. Огонь в камине догорал, оставляя его наедине с тишиной, пробивавшейся сквозь гул зала. Трактирщик задул свечи, оставив лишь одну на стойке.

— Эй, — окликнул он Эрика. — Комната готова. Или здесь ночевать будешь?

— Здесь, — ответил Эрик. — Ближе к огню.

— Как хочешь. Только не угори.

Эрик остался. Положил голову на руки. Закрыл глаза. Сон не приходил. Приходили воспоминания.

Поле под Вернатом. Копьё в груди. Темнота. Вдох.

Горящий дом. Жар. Обвалившаяся балка. Вдох.

Трясина. Вода в лёгких. Холод. Вдох.