Когда желания - плут

Каждый раз он возвращался. Каждый раз тело собирало его заново, как гончар лепит кувшин из осколков. Но иногда казалось, что осколков не хватает, поэтому внутри остаётся пустота, которую заполняет только боль.

Эрик задремал только под утро. Снилось, что он умер. И наконец-то не проснулся.

Он проснулся с криком, сжимая рукоять меча. В зале было пусто. Только трактирщик тёр стойку тряпкой. Монотонно, без энтузиазма.

— Проснулся, живой, — заметил он без интереса. — Завтрак будешь?

— Нет, — Эрик встал. Кости хрустнули. Звук был громким в тишине. — Как лошадь?

— Живая. Устала очень. Ты её загнал, воин.

Эрик кивнул. Вышел на улицу. Погода стала хуже. Ветер усилился, принося запах дождя и гнилой листвы. Небо было свинцовым, низким, будто готовым рухнуть на землю.

Смерть стояла в навесе, жевала сено. Увидев хозяина, тихо заржала. Эрик подошёл, приложил ладонь к боку. Сердце билось часто, слабо.

— Прости, — сказал он. — Не можем идти, пока ты так слаба.

Он вернулся в трактир.

— Остаюсь ещё на день, — объявил трактирщику. — Буря.

— Плата вперёд, — привычно ответил тот.

Эрик бросил ещё монету.

День тянулся медленно. Ветер выл в трубе, заставляя пламя в очаге плясать дикую пляску. Эрик сидел у огня, точил меч. Лезвие было старым, но острым. Водил камнем по стали, убирая зазубрины, появлявшиеся после каждой драки.

Вжик. Вжик. Вжик. Звук убаюкивал.

К вечеру буря достигла пика. Дождь барабанил по крыше так, что казалось, будто по черепице ходят великаны. В трактир забились несколько местных, спасаясь от непогоды. Говорили о неурожае, о налогах, о войнах на юге, о том, что король слишком много требует, не давая ничего взамен. Эрик не слушал разговоры. Слушал ветер. Заказал ещё эля. Хмель не брал, но помогал забыть. Забыть имена, лица. Забыть очередной пустой день.

В углу зала, где тени сгущались особенно густо, сидела женщина. Эрик заметил её не сразу. Она сливалась с темнотой, будто была её частью. Закутана в лохмотья, серые, грязные, будто сшитые из пыли и паутины. Лица не видно из-под глубокого капюшона. Перед ней не было ни кружки, ни еды. Просто сидела. Неподвижно.

Эрик нахмурился. Чутьё, отточенное сотнями смертей, вдруг взвыло внутри. Не страх, не угроза. Неприязнь. Глубокая, животная, какая бывает у волка при виде змеи.

Но старуха не подняла головы. Сидела словно статуя, оставленная в храме забытого бога. Эрик отвёл взгляд. Не искал проблем сегодня. Был контракт. Был план.

Прикончив очередную кружку, оперся локтем о стойку и снова посмотрел в зал. Делал это неосознанно, всякий раз проверяя, не теряет ли контроль. Старуха всё ещё сидела там. Но теперь смотрела на него. Из-под капюшона блеснул глаз. Не старый, мутный глаз нищенки. А ясный, светлый, как обрыв перед морем. Он физически ощутил давление на кожу, будто она смотрела не глазами, а чем-то иным. Чем-то, что видело не внешность, а то, что внутри. Шрамы. Пустоту. Бессмертие.

Эрик сжал кружку. Дерево хрустнуло. Наёмник почувствовал, как по спине пробежал холод. Не тот холод дождя, что игнорировал. Это был холод сырой земли. Ощутил его на собственной шкуре, потому что был погребён заживо. И после возвращения к жизни был вынужден самостоятельно откапываться. Воспоминания пробудили злобу. Он потерял своё хвалёное терпение.

— Ты чего смотришь? — спросил он вслух. Голос прозвучал хрипло.

Женщина не ответила. Не пошевелилась. В этот миг огонь в камине вспыхнул синим пламенем. Эрик моргнул. Когда вновь открыл глаза, женщина сидела так же неподвижно. Но теперь перед ней стояла кружка. Полная. Пар от неё шёл странный, фиолетовый.

Эрик встал и двинулся к ней. Рука сама потянулась к мечу. Женщина медленно подняла руку. Указала на него. Тонкий палец в перстне с чёрным камнем.

Наёмник замер. Не от страха. От невозможности пошевелиться. Будто воздух вокруг застыл, превратился в камень. Не дышал, хотя грудь ходила ходуном. Ноги не слушались.

Женщина опустила руку. Давление исчезло. Эрик сделал вдох. Резкий, судорожный. Посмотрел на угол снова. Там никого не было. Только пустая скамья. И тень, казавшаяся длиннее, чем должна была быть.

— Эй, — Эрик повернулся к трактирщику. — Кто эта старуха?

Трактирщик остановился, протирая кружку. Выглядел растерянным.

— Какая старуха, господин?

— Та. В углу. В лохмотьях.

Трактирщик оглядел зал.

— Здесь только мы, господин. Местные да вы. Никого больше не было.

Эрик медленно перевёл взгляд на угол. Пусто. Подошёл к скамье, потрогал дерево. Холодное. Слишком холодное для места, где только что сидел человек. На доске осталось пятно. Влажное. Тёмное. Эрик понюхал. Пахло грозовой свежестью и сухой полынью. Выпрямился. Сердце билось ровно. Тело было доспехом, что отказывался ломаться, но впервые за долгие годы на нём появилась трещина.

Наёмник вернулся к стойке, допил эль. Положил меч рядом.

— Ещё одну, — сказал трактирщику.

— Может, хватит, господин? Ночь глубокая.

— Ещё одну, — повторил Эрик.

Он смотрел на пустой угол. Тень шевельнулась. Эрик не моргнул.

— Я не боюсь, — сказал он в пустоту.

Тень не ответила.

Смерть пришла за ним и вновь не чтобы забрать. Вероятно, чтобы предложить сделку. Но так же внезапно, как появилась, исчезла.

Передумала? Должно быть, старухе нравилось наблюдать его мучения. Играла с ним в глупую игру, в которой Эрик никак не мог проиграть. Или он то и дело проигрывал, и только Смерть оставалась в выигрыше. Но какой прок ей с его жалкого существования? Вечность — слишком долгий срок для того, кто хочет просто уснуть.

Тишина после её ухода была тяжелее любого удара молота. Она не просто ушла — испарилась, словно подтверждая: для неё он был лишь временным неудобством, пятном на подоле мантии, что можно стряхнуть не глядя.

Руки Эрика задрожали, он убрал их со стойки на колени. Дрожали не от страха. От накопленного за столетия напряжения, вдруг потерявшего точку равновесия. Он привык, что смерть игнорирует его. Привык, что клинки ломаются о кожу, а яд действует как вино. Но не привык, что «смерть» может смотреть на него глазами живой женщины и видеть пустоту.

Мысль, тяжёлая и ржавая, как старый гвоздь, впилась в сознание: «Если жить так долго, можно потерять не только смысл и вкус к жизни, но и рассудок.»

Эрик повторял эти слова про себя, как молитву, как приговор. Раньше думал: проблема в нём. Что он сломан. Теперь понял иное — проблема не в том, что не может умереть. Проблема в том, что она — та, что держит ключи, — считает его недостойным даже того, чтобы быть убитым лично.

Она обошлась с ним как с инструментом. Как с мешком костей, что можно использовать, а потом отшвырнуть в угол. Эрик медленно сжал пальцы в кулаки. Костяшки хрустнули. Звук оказался громким даже среди разговоров в таверне.

Если она воплощение смерти… если та, что решает, кому жить, а кому гнить… то её безразличие оскорбляет каждую его рану. Каждую ночь в грязи. Каждый вдох, что был вынужден сделать, когда лёгкие наполнялись кровью.

Так не пойдёт. Если смерть не приходит сама, он заставит её обернуться. Если эта наглая старуха — воплощение того конца, что он так жаждет, — он будет достаточно настойчив. Эрик пойдёт за ней по пятам. Будет оставлять следы, что нельзя смыть. Будет кровоточить у её порога, пока не выйдет, чтобы заткнуть ему рот. Не милостью. Клинком.

Хочешь играть в молчание? Хорошо. Я заставлю тебя увидеть меня. Обратить внимание. Стану самым громким звуком в твоей тишине. Самой большой ошибкой в твоих планах.