Страница 65 из 68
Мы стоим так, что колени болят до боли. Всю ночь. Сумерки сменились темнотой, темнота — рассветом. Мы не ушли. Ни на шаг. Мы ждали — без слов, без эмоций, просто два столба, вросших в землю у ворот.
И на рассвете я вижу их. Детишек. Макс в разодранной одежде, весь в порезах и ссадинах, но улыбается, жестикулирует, что-то рассказывает. Ульяна рядом — перебинтована через плечо, на щеке кровоподтёк, но идёт, гордо подняв голову, и улыбается. Они шутят. Веселятся. Как будто не было этой ночи. Как будто они не прошли через ад.
— Это пиздец, — сорвалось с губ.
Я не знаю, что ещё сказать. Я, Филипп Яник, солдат, гвардеец, человек, который видел богиню, — я стою и не могу подобрать слов. Они живы. Они вернулись. Они смеются. И в этот момент я понимаю: всё было не зря. Вся эта ночь, весь этот страх, вся эта боль. Они того стоили.
Исаак рядом выдыхает. Я слышу, как он усмехается. Я чувствую, как его рука сжимает моё плечо. И мы идём к ним. К нашим детям. К нашим глупцам. К нашим имбицилам. К нашей семье.
Они заметили нас. Остановились. Переглянулись. Макс что-то шепнул на ухо девчушке, и она кивнула — коротко, по-деловому. Всё-таки открыли. Что я хотел от детей? Хрен с ним. Главное — живы. Секунда. Ульяна взрывается плачем. Не тихим, не сдержанным — интенсивным, как будто у ребёнка отняли самое дорогое. Она бросается ко мне, обнимает — крепко, до хруста в рёбрах, и я чувствую, как её слёзы прожигают мою рубашку. — Филипп! Прости, что шутила над тобой. Я знаю, кто ты. Я понимаю тебя. И я буду тебя защищать, слышишь меня? Она вытирает слезы кулаком. Грозная. Молниеносная. На две головы ниже меня. В четыре раза меньше в объёмах. Самая маленькая. Самая хрупкая. И самая опасная. Я кладу руку ей на голову. Она почти умещается в моей ладони. — Я рад, что у меня будет такой защитник. — Я тоже буду! — Волчонок сжимает кулаки, и в его глазах — тот самый огонь, который я видел у неё на арене. Я смотрю на них — на этих двоих, израненных, перебинтованных, но стоящих насмерть. И усмехаюсь. — Ха-ха, ну прям неприступная стена какая-то.
— Ну надо же, наша колючка плачет о ком-то.
Исаак в своём репертуаре. Вечно он так — стоит только кому-то открыть душу, как этот дурак влезает со своей остротой, чтобы испортить момент. Может, ему и правда развлекать людей на сцене своими юморесками? А не лезть, когда не просят.
Ульяна не отвечает словами. Она просто бьёт. В пах. Чётко, поставленно, без замаха. Я вижу этот удар и понимаю: девочка тренировалась. Не для того, чтобы нападать, а чтобы защищать. В назидание. Не со злостью, не с яростью, а спокойно, как учитель бьёт нерадивого ученика линейкой по пальцам.
Исаак сгибается пополам. Ульяна вытирает слезы и смотрит на него сверху вниз — насколько это возможно с её ростом.
— Не лезь.
Я усмехаюсь. Не девочка — монстр. Как и мы все. Идеальное пополнение в нашу банду дураков.
— Я же лидер! Ты ахринела?! — Исаак сгибается пополам, держась за пах, но даже сейчас пытается сохранить остатки достоинства. Получается плохо.
Макс подбегает, пытается подать руку, но я успеваю быстрее. Рывком поднимаю князька на землю. Не нежно. У него есть урок, который нужно выучить.
— Крепись. Лидер.
И я взрываюсь хохотом. Не сдерживаюсь. Громко, на всю улицу. Ульяна фыркает. Макс улыбается во все свои острые зубы. Исаак кряхтит, но уже начинает ухмыляться. И я стою посреди этого балагана и думаю: почему? Почему мне говорили, что жить так невероятно? Почему мне пришлось умереть, чтобы понять это?
Солнце поднимается над крышами. Где-то там, в тенях, Ворум, наверное, смеётся над нами. Где-то там, в полях, Ардель, наверное, улыбается. А мы здесь — четыре дурака, четыре монстра, четыре Скомороха. Живые. Настоящие. Счастливые. Я наконец понял. Для этого стоило воскреснуть.
Я смеюсь. Минуту. Две. Слезинка — одна, другая. А потом они льются — две реки из живого вулкана. Я, Филипп Яник, солдат, гвардеец, человек, который не плакал даже перед лицом смерти, — я плачу. Перед ними. Перед детьми.
Я упираюсь в колени. Груда мышц содрогается в слезах. Вся моя броня, вся моя грубость, все мои стены — всё рухнуло. Остался только я. Настоящий. Голый. Живой.
И я понимаю: я должен это сказать. Сейчас. Или никогда.
— Спасибо вам, ребята. За всё.
Удивление. Непонимание. У детей округляются глаза. Они никогда не видели меня таким. Никто не видел. И капли падают и у них — сначала у Ульяны, потом у Макса. Они не ждали. Они не думали, что я способен на такое. Я сам не думал.
— Спасибо тебе, брат.
Рука Исаака холодная. Как всегда. Взгляд радостный — он улыбается, он счастлив, он ждал этого. Но ни капли слезы. Ни капли жизни. Я чувствую всех живых в этом городе — каждое сердце, каждый вздох, каждую искру. Но не его. Он здесь, он рядом, он мой брат. Но он мёртв. И я ничего не могу с этим поделать. Только держать его холодную руку и плакать за нас обоих.
— Приберите слёзы. Для похорон.
Голос Исаака сухой, как прошлогодняя листва. Ни жестокости — только та особая прямота, которая бывает у людей, слишком хорошо знающих цену смерти. Дети замирают. Переглядываются. Не понимают.
— Похороны? — голос Максимилиана ломается на середине слова, становится тонким, детским. Он смотрит на Исаака снизу вверх — волчонок, который только что вернулся из битвы и ещё не успел обратно стать человеком.
— Да. Похороны. Фёдор мёртв.
Исаак не смотрит на них. Он смотрит куда-то в сторону — на рассвет, на крыши, на пустоту. Туда, где его глазам не нужно встречаться с чужими слезами.
Ульяна закусывает губу. Её кулаки сжимаются — и разжимаются. Сжимаются — и разжимаются. Молнии больше не бьются в её крови — только тихий, почти неслышный треск, как воспоминание о недавней буре.
Макс делает шаг вперёд. Останавливается. Не знает, что делать. Он никогда не хоронил. Он только убивал.
Я молчу. Он кладёт руку на плечо Исаака — тяжело, по-хозяйски. Исаак не вздрагивает. Не отстраняется. Я знаю эту тяжесть. Я уже копал могилу. Своему сыну.
— Лопаты в сарае, — голос Исаака звучит буднично, почти обыденно. — Я видел, когда мы заезжали. Две. Придётся по очереди.
Он смотрит в рассвет и думает о том, что сегодня нам придётся копать. Всей бандой. Вчетвером. Потому что Фёдор заслужил, чтобы его хоронили не наёмники. Потому что он умер за нас.
Потому что это — единственное, что это единственное что мы можем ему дать теперь.
— За мной, — говорит Исаак.
И делает первый шаг. За ним — Я. Потом, секундой позже — Ульяна и Макс, переглянувшись, словно спрашивая друг у друга разрешения. Словно боясь, что это — ловушка. Или сон. Или что они проснутся сейчас в своих кроватях — Ульяна — в борделе, Макс — в кибитке, — и ничего этого не было. Ни боя, ни победы, ни Фёдора. Ни рассвета, который так похож на прощание.
Но рассвет не гаснет. Я не слышу сердца Исаака — только тяжесть его руки на своём плече, когда мы идем рядом. Этого достаточно.
Мы идем. Четверо. Хоронить того, кто умер за нас. Потому что это и есть жизнь. Хоронить. Плакать. Копать. И идти дальше.
Исаак не оглядывается. Я не спрашиваю. Ульяна и Макс не отстают. Они просто идут — за холодным мальчишкой, который знает, где лопаты. За человеком, который уже копал.