Банда Скоморох том 1.

Глава 26

— это меньшее из слов, что я могу сказать. Я, Филипп Яник, солдат, гвардеец, тот, кто забыл, что красив, тот, кто рисовал свои трагедии в катакомбах и мечтал умереть в бою. Я видел её.

Я видел её среди поля цветов, которых нет в нашем мире. Не физических — я не мог коснуться их, хотя они были повсюду. Не материальных — они проходили сквозь меня, и каждый стебель оставлял за собой шлейф света. Не идейных — я не думал о них, я просто знал, что они есть. Невозможных. Цветов, которые существуют только там, где нет смерти.

Её кожа отражала свет. Не как зеркало — как луна отражает солнце. Мягко, нежно, не ослепляя, но наполняя всё вокруг серебром. Её волосы переливались всеми цветами, которые я когда-либо видел, и теми, которых не видел никогда. Они текли, как река, которой нет конца, и в этой реке отражались все жизни, что когда-либо рождались. А её глаза… В них была заточена сама вселенная. Не метафора, не поэзия. Я смотрел в них и видел рождение звёзд, видел, как умирают галактики, как из пепла восстают новые миры. Я видел всё, что было, и всё, что будет, и всё это было в её глазах.

Ардель. Богиня Жизни. Та, что спасла меня. Та, что не должна была вмешиваться, но вмешалась. Та, что оставила на моём теле знак — цветок, распустившийся из крови. И теперь я, Филипп Яник, пьяница, изгнанник, человек, который мечтал умереть, знаю: я видел её. И этого достаточно. Чтобы жить. Чтобы сражаться. Чтобы помнить.

Она не сказала ни единого слова.

Я ждал — не знаю, чего. Приказа? Благословения? Объяснения? Но она молчала. Она просто смотрела в меня. В мою душу. И под этим взглядом всё, что я прятал, всё, что я хоронил в катакомбах, всё, что я рисовал на обрывках бумаги и никому не показывал, — всё это вышло наружу.

Я видел свою жизнь. Не как воспоминание — как картину, развернувшуюся перед глазами. Вот я стою в строю, молодой, гордый, красивый — и не знаю ещё, что красив, не ценю этого, думаю, что так будет всегда. Вот я жму руку князю — и не знаю, что через год его казнят по ложному обвинению. Вот я держу её за руку — она в белом платье, на голове венок, она смеётся, и я смеюсь, и мы не знаем, что это последний день, когда мы вместе. Вот я кланяюсь князю в крови — своей, не своей, уже не разобрать. Вот я сижу в катакомбах и смотрю на арбалет, и думаю, что один выстрел решит всё. Вот я пью чай с Исааком и впервые за четыре года чувствую, что, может быть, ещё не всё кончено.

Всё это прошло передо мной за один миг. И она видела это вместе со мной.

А потом она протянула руку. Не приказ, не жест власти, не благословение. Просто рука. Открытая ладонь. Я хотел двинуться. Я пытался. Но тело не слушалось — как будто я был прикован к земле всей тяжестью своих грехов. Я млел, я дрожал, я не мог даже пальцем пошевелить. И она ждала. Она не убирала руку.

Я проснулся. Снова.

Этот сон — единственный — снится мне всю ночь. Я просыпаюсь, проваливаюсь обратно, и снова вижу её, и снова пытаюсь взять её руку, и снова не могу. Но каждый раз, просыпаясь, я чувствую: может быть, в следующий раз. Может быть, когда я стану тем, кем должен был стать. Может быть, когда всё закончится. Может быть, тогда я смогу.

Я встал с этой чёртовой кровати. Тело всё ещё ныло после Магистрата, после смерти, после воскрешения, но лежать больше не было сил. Сон ушёл, оставив после себя только образ — её глаза, её руку, которую я так и не смог взять. Я вышел в ночь.

Тихая. Спокойная. Не та тишина, что давит на уши, а та, что дышит. И в ней я слышу жизнь. Не ушами, а чем-то другим, что проснулось во мне после её прикосновения. Я слышу, как бьётся сердце спящего воробья под крышей. Как мышь скребётся в подвале, и её дыхание — частое, маленькое, испуганное. Как стражник на посту зевает, прикрывая рот ладонью, и его пульс замедляется в полудрёме. Я слышу их всех — всех животных, всех людей в этом городе. Их жизнь пульсирует вокруг меня, как невидимая сеть, и я — часть её. Я чувствую это. Я аватар богини жизни. Я воскрес.

И только одного я не чувствую. Исаак Вранов. Мы похожи. Оба аватары. Оба прошли через смерть. Но я вернулся, а он — он всё ещё там. Он мёртв. Не физически — он ходит, говорит, сражается. Но жизнь в нём не пульсирует так, как в других. Он — тень. Он — ночь. И я не слышу его сердца. Это пугает меня больше, чем я готов признать.

Я закуриваю. Медленно. Табак горчит на языке, дым поднимается к звёздам, и на пару минут становится легче. Мне нужен покой. Хотя бы на эту ночь. Хотя бы на этот час. А Исаак всё ждёт. Он стоит где-то там, в темноте, и смотрит в сторону городских ворот. Он ничего не говорит, но я знаю, о чём он думает.

Младшие. Где же вы.

Я подхожу. Рядом. Как всегда. Как буду до конца своих дней. Я встаю плечом к плечу с ним — с этим мальчишкой, который называет себя дураком, а на деле ведёт за собой сильнейших людей этого мира.

Я жду с ним. Двух детей. Глупцов. Имбицилов. Родных мне. Как дети, которых у меня никогда не было. Как тот ребёнок, которого я потерял.

Я затягиваюсь ещё раз. Дым растворяется в ночи. И где-то там, за стенами, Макс и Ульяна идут к нам. Я знаю это. Я чувствую их жизнь — две искры, которые пробиваются сквозь тьму. И пока они не вернутся, я буду стоять здесь. Рядом с Исааком. Ждать. Как всегда. Как до конца моих дней.

Георгий. Имя моего сына. И имя того, кто приказал его убить. Судьба любит иронию. Я дал своему ребёнку имя князя, которому служил, которого уважал, за которого был готов умереть. А потом этот князь подписал приказ, и мой сын, мой маленький Георгий, был вырезан вместе со всей моей семьёй. Я дал ему это имя в знак верности. Верность обернулась смертью. Исаак не знает. Он стоит рядом, плечом к плечу, смотрит в темноту и ждёт. Он не знает, что его отец когда-то приказал убить моего сына. И я никогда не скажу. Не потому что боюсь. Не потому что храню тайну. А потому что он не отвечает за грехи отца. Он уже заплатил за них — своей кровью, своей смертью, своим воскрешением. Он не должен нести ещё и этот груз. Ты не твой отец. Ты — это ты. И я с тобой до конца. Прошлое останется в прошлом. Я хоронил его в катакомбах. Хоронил в рисунках, которые никому не показывал. Хоронил в бутылках и случайных женщинах. Но теперь — теперь я наконец понял. Она показала мне жизнь. Всю. Каждую травинку, каждое сердце, каждый вздох. И я хочу жить. Не выживать. Не прятаться. Не ждать смерти в бою. Жить. Я выдыхаю дым. Он поднимается к звёздам, растворяется в ночи. Я смотрю на него и думаю: довольно. Довольно хоронить себя. Довольно пить. Довольно ждать, когда всё закончится. У меня есть Исаак, который стоит рядом и ждёт. У меня есть Макс и Ульяна — глупцы, имбицилы, родные мне, как дети, которых я потерял. И пока они живы, пока я нужен им, прошлое может подождать. Когда-нибудь я расскажу тебе о нём. О моём маленьком Георгии. О том, как он смеялся, как хватал меня за палец, как спал у меня на груди. Но не сейчас. Сейчас — тишина. Сейчас — ночь. Сейчас — мы ждём. Георгий. Имя, которое я больше не произнесу вслух. Но я запомню его. А пока — я делаю последнюю затяжку, отбрасываю окурок в темноту и кладу руку на плечо Исаака. — Вернутся. Они справятся. А если нет — мы пойдём за ними. Исаак молчит. Но я знаю, что он услышал. Я знаю, что он понял. И мы стоим вдвоём, два дурака, два аватара, два человека, которые потеряли всё и нашли друг друга. И мы ждём. Потому что это и есть жизнь. Ждать. Верить. Любить. И не хоронить себя раньше времени. Я наконец понял это. И этого достаточно.