Страница 60 из 68
Вавилон Ворон. Прародитель. Загадка истории. Человек, о котором не известно ничего. Кто он? Каковы его планы? Человек, что создал летопись Феникса и его девяти сыновей. Человек, что стоит у истоков всего. И он здесь. Сейчас. Смотрит на меня.
— Молодец. Я не могу победить тебя, дитя. Можете уходить. Вы мне больше не интересны.
— Зачем?.. — Капли крови падают изо рта, пачкают пепел подо мной.
— Традиция. Каждый раз, когда великие приходят сюда, я пытаюсь победить. Ни разу не получилось.
— Великая?.. — Я вытираю кровь с губ, но она всё равно течёт. — Я девочка из борделя.
— Ох, дитя. — Он качает головой, и в этом жесте нет ни насмешки, ни снисхождения. — Ты самая великая из всех. Ты напомнила мне его.
Его взгляд устремился в небо — словно на кого-то дорогого ему. Словно он видел там, за облаками, то, чего мне никогда не разглядеть.
— Кого?
— Мальчишка-оборванец. — Возле Короля вновь возникает его трон — из мусора, из пепла, из воспоминаний. Он садится на него тяжело, по-стариковски. — Весь в слезах. Меня ищут, хотят убить — из-за того, кто он. Знаешь, я никогда не помогал. У меня нет вашей человеческой эмпатии. Я — место. Я решил вновь поразвлечься, попробовать убить, победить. И он удивил.
Король замолкает. Смотрит на меня — но видит не меня.
— Вечность — страшная сила.
В— Вечность — сила, о которой знает каждый ребёнок Румеда. Ей обладал лишь один человек. Милослав Вечный. Сильнейший из царей и мудрейший.
Он замолкает, и я вижу, как его глаза — ржавые, древние — затягивает дымкой воспоминаний.
— Знаешь, он не делал больно. Как и ты. Не пугал. Ни шанса, ни намёка на мою победу. И он просит укрытия. Я помню. Я сказал: «Ты уже сильнее любого. И ты убегаешь?»
Король усмехается — сухо, как скрежет металла.
— Ну а потом — время. Несколько десятилетий длиной в человеческую жизнь. Он вернулся. Не мальчишкой — старцем с силой бога. Я заплакал. Впервые за тысячи лет. Мой друг, ставший Герольдом Вечности, пришёл побеседовать со мной, мусором.
Я больше не чувствую злости. Встаю тяжело — кровь льётся из ран, капает на пепел, оставляя за мной дорожку из алых капель. Ноги подкашиваются, каждый шаг отдаётся болью во всём теле, но я иду. Медленно. Мучительно. К нему. К Королю.
Он сидит на своём троне из мусора, всё ещё в облике Вавилона Ворона — высокий, белоснежный, с алыми глазами, что наблюдают за мной. Я встаю напротив. Моя рука — разбитая, в кровоподтёках, дрожащая от перенапряжения — тянется к нему.
— Спасибо, — тихо говорю я.
Его глаза округляются. Он не ожидал. Не понимает. Не может найти слов. Тот, кто видел сотни великих, кто плакал, когда его друг вернулся, кто говорил «вечность — страшная сила», — он замер. Потому что никто никогда не благодарил его. Никто из тех, кто проходил через его испытания, не говорил ему «спасибо». Они уходили, становились великими, некоторые возвращались поболтать — но никто не благодарил.
— Знаешь, ради чего я существую?
Его голова поднимается вверх, и я не вижу его лица — только подбородок, только кадык, только дрожание в горле.
— Ради вас. Люди. Чтобы лицезреть ваш рост.
Его голос дрожит. Слова выходят неровно, будто он сам не верит в то, что говорит. Будто признаётся в том, в чём не признавался никогда.
— Я хочу быть человеком.
Он опускает глаза. И я вижу слёзы. Чистые. Невинные. Детские.
Я не одумываюсь. Не решаюсь. Моя рука всё ещё тянется к нему — и я делаю шаг. Ещё один. И обнимаю его. Крепко.
Он замирает. Два с половиной метра древности, бессмертия и мусора — замирают от объятия девочки, которая едва достаёт ему до груди. Его руки, что строили арены и крушили армии, не знают, что делать. Они висят в воздухе, дрожат, не решаются. А потом — медленно, неуверенно, словно вспоминая движение, которое не делали тысячи лет, — ложатся на мою спину. И он прижимает меня к себе. Крепко. Как брата. Как друга. Как человека.
— Ты уже человек.
Слова срываются с губ тихо — тише дыхания, тише ветра на этой мёртвой арене. Но для него они звучат громче любого звука. Громче рёва монстров, громче скрежета мусора, громче грома моих молний.
Я чувствую, как он дрожит. Два с половиной метра древности, бессмертия и вековой боли — дрожат в моих руках, как ребёнок, что проснулся от кошмара. Он всхлипывает. Скупо, сдавленно, будто разучился плакать и вспоминает это движение заново. Тысячи лет одиночества, тысячи лет наблюдений, тысячи лет ожидания тех, кто уже не вернётся, — всё это падает на меня слезами. Каплями, что прожигают пепел у моих ног.
Он принимает облик. Медленно, неуверенно, словно спрашивая разрешения. И я вижу ребёнка — брошенного на произвол, никому не нужного, забытого. Мой облик.
Величайший жест, на который способен Архитектор. Стать не Иоанном Фениксом, не Вавилоном Вороном, не легендой из прошлого, а мной. Маленькой девочкой, что прошла через ад и не сломалась. Он выбрал мой облик, потому что я показала ему путь. Путь от вещи к человеку. От одиночества к объятию. И теперь он — ребёнок в моих руках, и я держу его так же, как держала Макса. Крепко. Тепло. Как семью.
Мы стояли в обнимку, кажется, целую вечность. Вечность, о которой он говорил с таким страхом. Но сейчас, в моих руках, эта вечность была не страшной, а тихой. Спокойной. Как колыбельная, которую никто никогда не пел ему.
Я чувствовала, как Король засыпает. Впервые за тысячи лет. Его дыхание — если это можно назвать дыханием — становилось медленнее, глубже, ровнее. Его плечи, что держали тяжесть веков, опустились. Его руки, что строили арены и крушили армии, обмякли. Он засыпал, как засыпает ребёнок, измученный долгой дорогой.
Его тело испаряется. Не рассыпается мусором, не исчезает со спецэффектом. Просто тает, как утренний туман над рекой. Как сон, который забываешь, просыпаясь. Как память, которая отпускает.
Он отпускает. Себя. Меня. Вечность. Всё.