Идеальная жена

Послышался мягкий шорох. Что-то упало? Может быть, её платье? Или уже сорочка? Может, она стоит там, за кустом, совсем обнажённая, и заходящее солнце золотит её кремовую кожу? Он почти видел её мысленным взором: мягкие каштановые волосы волнами окутывают полную грудь и ниспадают на округлые бёдра. Образ, который рисовало ему воображение, заставил его облизнуть губы. Он должен это видеть. Просто обязан. Это его просто убивало. Он ничем не лучше похотливого подростка. Он…

…должен её охранять. Чтобы никто её не похитил. Чтобы никто не причинил ей вреда. Не напал. И чтобы она не утонула. Его ухо уловило тихий всплеск, и он замер. Что это – купание, чтобы «смыть с себя дорожную пыль», или она тонет и в отчаянии колотит руками по воде? Может быть и то, и другое, рассудил Паэн, поворачиваясь к кусту, который стоял между ним и его обнажённой и мокрой женой.

Обнажённой и мокрой. Эти слова вертелись у него в голове, и он решил, что надо просто проверить. Просто взглянуть одним глазом и убедиться, что с ней всё благополучно.

Но чтобы убедиться, что ей не грозит опасность, можно просто окликнуть, а не смотреть, возразила совесть.

– Заткнись, – буркнул Паэн своей совести и перебинтованными руками стал раздвигать ветки, заслонявшие обзор.

– Ну и ну. Подсматриваешь, точно неотёсанная деревенщина!

Услышав эти насмешливые слова, Паэн отпустил ветку так резко, что вмазал ею себе по лицу. Выругавшись, он выпрямился и обернулся, чтобы с гневом воззриться на отца. И даже сумел придать своему ответу некоторый тон праведного возмущения:

– Я просто хотел убедиться, что с ней всё благополучно.

При этих словах Уимарк Джервилль приподнял бровь и улыбнулся, усаживаясь рядом с сыном.

– Значит, я плохо тебя воспитал. Будь на её месте твоя мать, я бы смотрел. Чёрт, да я уже был бы в воде вместе с ней.

Паэн лишь улыбнулся этому недовольному замечанию, а потом задал очевидный вопрос:

– Тогда почему ты не в реке с матушкой?

– Потому что вы заявились. Я уже был готов, но вы нам помешали. И твоя мать решила, что нам лучше вести себя пристойно, пока вы рядом. – Он был явно огорчён.

– Прости. – Паэн несколько лукавил. В душе ему было отрадно, что страдал не только он. – Я думал, что вы нас не заметили.

– Да нет, твоя мать заметила. Ты же знаешь, у неё глаза на затылке, если дело касается вас, мальчиков. – Последнее слово едва успело сорваться с губ лорда Джервилля, как тут же гримаса страдания исказила его лицо.

Паэн ощутил горячее чувство вины, как всегда, если его мысли обращались к погибшему брату. Он винил себя в том, что не сумел его спасти. Винил себя, что остался жив. Молчание затянулось так надолго, что отец, кашлянув, отвлёк их обоих от мыслей о смерти Адама.

– Так что же? Как она?

– Что «как»? – спросил сбитый с толку Паэн.

– Всё ли благополучно у юной Авелин?

– О да, – тяжко вздохнул Паэн. – Плещется себе беззаботно, по шею в воде.

Уимарк рассмеялся огорчению, которое сквозило в голосе сына. Ясно, что, подглядывая сквозь кусты, он надеялся увидеть гораздо больше.

– Может быть, тебе стоит выглянуть ещё раз. С той стороны куста что-то слишком тихо.

Немного поколебавшись, Паэн приподнялся на колени и снова раздвинул ветви кустарника. Он увидел жену. Она плыла на поверхности воды, бледная и неподвижная. Паэн резко чертыхнулся.

– Что такое? – воскликнул Уимарк, которому передалась тревога сына, но тот уже мчался спасать жену, так что отвечать было некому.

Сначала вода показалась Авелин холодной, но она быстро привыкла. Она всегда обожала плавать. В детстве родители частенько брали её и Варина на пикник у берега реки. Авелин всегда ждала этих поездок с большим нетерпением, но затем приехала тётя Изидора и привезла двоюродных братьев и сестру. Разумеется, их тоже стали брать на пикники и они разрушили всё удовольствие, насмехаясь над Авелин и сравнивая её с огромным китом, который плавает в реке. Кузенам достало благоразумия дразнить её исключительно в отсутствии взрослых и так, чтобы те ненароком не услышали. Плавание доставляло Авелин всё меньше и меньше удовольствия, пока она не отказалась от него совсем. Но, по крайней мере, не разучилась. Авелин немного поплавала, а потом с радостью отдалась течению, совершенно спокойная, зная, что муж проследит, чтобы её никто не потревожил.

Едва Авелин успела об этом подумать, как почувствовала, что её вдруг схватили под руки и вытащили из воды. Она едва не закричала, но, скосив глаза, увидела пару перетянутых бинтами культей, торчащих из-под её подмышек, и догадалась, что это муж. Тотчас же эти перебинтованные конечности перехватили её, и она оказалась крепко прижата к его широкой груди. Ошеломлённая и смущённая, Авелин услышала, как муж, бегом вынося её из реки, выкрикивает нечто бессвязное про чертей и про то, что кто-то утонул.

Она попыталась разобраться, что он пытается ей сказать. Неужели, пока она купалась, выше по течению утонули его отец или мать? Или, пока она плыла, отдаваясь ласке речной волны, какие-то черти напали на них и убили?

Одна только мысль о гибели свекра и свекрови, которых она успела полюбить, привела её в ужас. Авелин замерла в его объятиях, а Паэн тем временем выскочил из воды и помчался, с треском продираясь сквозь лес. Он так крепко сжимал её, что ошибки быть не могло. Её муж был охвачен паникой. Паэн вроде бы был не из тех, кого было легко напугать, поэтому Авелин была уверена – случилось нечто исключительно дурное.

На серьёзность положения указывал также тот факт, что он не остановился, чтобы она могла взять свою одежду. Точно. На них напали, решила Авелин. Если бы кто-то утонул, он не мчался бы сквозь чащу со своей огромной и тяжёлой голой женой на руках.

Авелин собиралась было спросить, что случилось, но он хранил молчание с той самой минуты, как вытащил её из воды, и она предположила, что он старается не выдать их местонахождение, если на них в самом деле напали. Решив, что не следует его задерживать, пытаясь разговорить на бегу, Авелин заставила себя молчать и даже не шевелиться в его объятиях.

Когда они достигли лагеря, Авелин внезапно окаменела от стыда, осознав собственную наготу. Она заметила ошеломлённых мужчин, которые глядели, как Паэн бежит со своей обнажённой ношей на руках. Было совершенно ясно, что они и понятия не имели, что происходит. Когда Паэн наконец замедлил шаг, Авелин решила, что ей представилась возможность спросить, что вызвало такую панику. Но прежде, чем она успела открыть рот, Паэн поднял её, и она хлопнулась на живот поперек спины лошади, отчего остатки воздуха покинули её лёгкие. В следующий миг муж сидел на коне рядом с ней. Одно голое колено было почти возле её губ, другое тёрлось о её бедра и ягодицы, когда Паэн пустил коня вскачь.

Надежды на то, что у неё получится отдышаться, не было: под ней ходуном ходила лошадиная спина. Каждый толчок заставлял Авелин кряхтеть, да ещё, как оказалось, что-то больно давило на бок. В следующую минуту она догадалась, что это перебинтованная рука мужа, которой он держал её, чтобы она не свалилась с лошади во время скачки, когда они будут спасаться от врага.

Авелин громко застонала, догадавшись, что муж скачет кругами, выставляя её голые ягодицы на обозрение мужчин. Её следующей мыслью было, что если их воины не убьют того, кто напал на лагерь, то она непременно сделает это сама.

Тут до неё дошло, что муж что-то говорит. Говорил он тихо, да ещё её голова была гораздо ближе к выбивающим барабанную дробь копытам лошади, чем к нему. И всё же кое-что Авелин расслышала. Это было то ли проклятие, то ли молитва. Или, скорее, мольба вперемешку с пространными укорами. Он называл какого-то Адама и уговаривал того, к кому обращался, не забирать у него Авелин, как забрал Адама. И даже угрожал печальными последствиями, так что Авелин уже начала подозревать, что её супруг сошёл с ума, но тут расслышала слово «Бог» и догадалась, что обращается он к Создателю.