Идеальная жена

И первой, кого он увидел в большом зале, была Авелин. Его жена сидела за столом, и она была не одна. С ней были двоюродные братья и сестра и, судя по несчастному выражению жениного лица, троица снова упражнялась в грубых остротах. Паэн инстинктивно потянулся за мечом и болезненно сморщился, когда перебинтованная рука наткнулась на рукоять. Воспользоваться оружием не было никакой надежды.

Оставшийся безоружным, Паэн мог только гневно взирать на троицу, подходя ближе. К счастью, они оказались трусливы и сбежали из-за стола, пусть он и не мог выместить на них своё дурное настроение. Удовлетворённо хмыкнув, Паэн уселся на скамью рядом с женой, и она подняла на него удивлённое лицо:

– Муж мой, вы уже поднялись с постели?

Паэн не обратил внимания на её удивление. Проявив, по его собственному мнению, чудеса самообладания, он не набросился на жену с упрёками за то, что сошла вниз, оставив его выпутываться самостоятельно. А вместо этого поинтересовался:

– Что говорили ваши кузены, отчего вы так опечалились?

К его удовольствию, Авелин смущённо зарделась, избегая смотреть ему в глаза, и ответила, уставившись в свой кубок с мёдом:

– Ничего такого, милорд, что стоило бы повторять. На самом дела я уже и забыла. – Кашлянув, она с нарочитой беспечностью продолжила: – Вы голодны, муж мой? Не соблаговолите ли позавтракать со мной?

Паэн не сомневался, что Авелин солгала, и уже собирался объяснить ей, что жёны ни в коем случае не лгут мужьям, даже в самых незначительных мелочах вроде того, каких гадостей могли наговорить ей кузина и кузены. Но сияющая улыбка, с которой она его встретила, показалась ему ослепительной, а нежный голос, который произнёс «муж мой», прозвучал музыкой в его ушах. Когда она подала ему кусочек хлеба, он тут же забыл раздражение и потянулся к ней, но замер, увидев свою перевязанную руку – толстый круглый обрубок, совершенно бесполезный для чего бы то ни было.

С тяжёлым вздохом он опустил руку и отвернулся к столу, понимая, что теперь пришла его очередь смущаться.

– Милорд, я могу вас покормить, – мягко предложила Авелин, догадавшись о его затруднении.

– Я не хочу есть, – мрачно солгал Паэн, отказываясь подвергать себя ещё большему унижению. Не хватало, чтобы новобрачная кормила его, как несмышлёного ребёнка! Искоса поглядев на жену, он убедился, что та смотрит на него едва ли не с жалостью, и рявкнул: – Ешьте сами.

Она колебалась, и Паэн собирался снова приказать ей приступать к трапезе, когда прибежал слуга и принёс ему кубок мёда.

Уж с этим он мог как-то справиться самостоятельно. Обрадованный Паэн осторожно обхватил кубок обеими забинтованными руками и поднёс ко рту. Огромным облегчением для него было и то, что Авелин наконец перестала на него смотреть. Слегка наклонив кубок, Паэн сделал глоток и снова взглянул на жену. Она как раз подносила к губам кусочек сыра, и от зрелища того, как она откусывает и медленно жуёт сыр, у него вдруг перехватило дыхание. Это пробудило в нём голод иного рода, который тоже не было надежды удовлетворить, и Паэн почувствовал, что в нём всё кипит от отчаяния. Он не мог есть, не мог самостоятельно одеться и даже не мог переспать с собственной женой! Паэну всегда казалось, что супружеская жизнь – это райское блаженство, но по всему выходило, что он угодил скорее в ад. Наблюдая, как Авелин откусывает ещё кусочек сыра, он утешил себя мыслью, что с некоторыми вещами будет проще управиться, когда к нему присоединится паж. По крайней мере, тот поможет ему одеваться и есть. Уложить жену в постель он по-прежнему будет не в состоянии, но…

Мысли Паэна улетучились, и он с трудом сглотнул, когда розовый язычок его супруги проворно пробежался по губам – по верхней и нижней, подбирая мелке крошки. В своих мечтах он почти физически ощущал, как она облизывает его губы – и прочие части тела, спускаясь всё ниже. Те места, которые отнюдь не были обожжены и которым было безразлично состояние его рук.

Внезапно в зале раздался звон – кубок ударился о стол, а прохладная жидкость фонтаном залила его грудь и потекла на колени, вырывая Паэна из мечтаний. С изумленным вскриком вскочив на ноги, он оглядел устроенный им беспорядок и почувствовал, как от смущения щёки становятся ярко-красными, потому что жена смотрела на него во все глаза.

Она открыла было рот, чтобы что-то сказать, но тут за их спинами послышался взволнованный голос:

– Сынок, что с тобой?

Медленно обернувшись, он в отчаянии увидел, что к ним спешат его отец и мать, а с ними лорд и леди Стротон. Похоже, у этой постыдной демонстрации недееспособности были зрители.

Паэн на мгновение зажмурился, потом тряхнул головой и, открыв глаза, объявил:

– Авелин и я через час уезжаем в Харгроув, забрать моего пажа, а оттуда двинемся в Джервилль. Вы можете сопровождать нас или задержаться – как захотите.

Не обращая внимания на изумлённое аханье, вызванное его объявлением, он повернулся на пятках и вышел из замка. Нужно было найти дорогу в конюшни и проследить, чтобы оседлали его коня. Конь – единственное, что у него осталось целым после одной-единственной брачной ночи. Паэн очень надеялся, что это не станет дурным предзнаменованием.

– Мне очень жаль, дорогая. Сначала мы хотели погостить здесь немного после свадьбы, чтобы ты к нам привыкла. Но я боюсь, что Паэн… – Вздохнув, леди Джервилль продолжила объяснения. – Ему нечего надеть, кроме того, что сейчас на нём; всё прочее погибло в огне. И с обожжёнными руками он не может ни поесть… ни одеться… вообще ничего не может. Если при нём будет паж, это наверняка станет для него большим облегчением, и…

– Конечно, миледи, – мягко перебила Авелин. – Я понимаю. И я не расстроилась.

Она взглянула на мать, которая определенно не разделяла её мнения. Было видно, что Марджерия Стротон крайне опечалена поспешным отъездом дочери и сейчас прикусывает язык, чтобы не высказаться. Авелин не сомневалась, что мать Паэна прекрасно понимает, как расстроена леди Стротон, и именно это заставляет её пускаться в пространные объяснения насчёт решения сына.

– Полагаю, мне нужно проследить, чтобы мои вещи приготовили и уложили, – тихо сказала Авелин. – Матушка? Ты пойдёшь со мной?

– Да, дорогая. – Марджерия Стротон схватила протянутую руку Авелин и с отчаянием сжала её. Пока они шли к лестнице, мать так цеплялась за Авелин, что можно было подумать, будто она её никогда не отпустит. Авелин знала, что следующий час будет самым тяжёлым в её жизни. Она уезжала от матери, от отца, от брата – от всего и всех, кого знала и любила. Она должна следовать за супругом, едва знакомым человеком, через всю Англию, в свой новый дом – место, которого никогда не видела, где живут люди, которых она не знала и никогда не встречала. Авелин не предполагала, что это так больно и тяжело – быть взрослой. Наверное, мужчинам легче. Когда женится Варин, он приведёт жену сюда. Ему не нужно вить себе гнездо в неведомом краю. И как подумаешь, так это очень несправедливо.

– Прошу тебя, Паэн, езжай в повозке. Твоим рукам станет хуже, если ты…

– Я не поеду в повозке, точно старуха или больной младенец. Кроме того, в ней нет места. Там служанки и всё прочее. Похоже, моя жена намерена увезти с собой половину замка Стротон.

Авелин и её мать задержались у подножия замковой лестницы и обменялись грустными взглядами. Спускаясь по ступенькам, они видели, как Паэн подтянулся на руках и вскочил в седло, невзирая на свои раны, но теперь, вблизи, они могли оценить последствия этого подвига. Лицо Паэна покрывала болезненная, мертвенная бледность, на лбу и верхней губе выступил пот. Эти признаки говорили о его боли красноречивее, чем если бы он закричал в агонии.