Страница 60 из 68
Потерял его сестры.
И происходит нечто неожиданное. Что-то так глубоко внутри меня трескается, что я не понимаю, что это, пока не становится слишком поздно что-либо остановить. Я наклоняюсь в чертовой траве, и в груди возникает ощущение, будто меня разрывает на части. Боль почти невыносима, она вот-вот разорвет меня надвое. Но вместо того, чтобы разорваться, она выплескивается наружу, изливаясь из моих глаз ручьями, которые не могут скрыть даже мои ладони.
Как последний подонок, я сижу на траве и плачу. Чувствую все, что я похоронил за последний год. Все, что Кэсси вырвала на свободу, тает во мне. Я чувствую гнев и вину, но в основном я чувствую только боль. Когти, тянущиеся из ада, напоминают мне о том, что я натворил.
А мои коллеги и Эдриан не говорят ни слова. Они сидят в кругу и смотрят, как меня сжигают на костре. Они позволяют мне избавиться от всего, что мне нужно, каким бы ужасным это ни было.
Даже когда я останавливаюсь, глаза мои болят, я встаю, иду к краю заднего двора и кричу во весь голос в лес, они молчат. У Эдриана, наверное, вертится в языке какое-нибудь замечание по поводу того, что я напрягаю голос, но он меня не трогает.
Только когда я опускаюсь на колени на траву, а Элоиз встает и подходит, чтобы опуститься на колени рядом со мной, я вспоминаю, что я не один. Она обнимает меня и кладет голову мне на плечо.
Но она не произносит ни слова, пока остальные подходят и похлопывают меня по спине. Потому что Элоиз, группа, Эдриан — они семья. Они унесут мои секреты в могилу, и, видя их вокруг себя, я понимаю, что они хотят лишь не дать мне узнать их собственные.
— Черт, — говорю я, делая выдох, который сдерживал целый год. Это как отпустить призрака, который вселился в меня. Я чувствую себя легче. — Как насчет завтрака?
Я смеюсь, потому что в этот момент уже ничего не остается делать. У меня болит горло, но это ничем не отличается от боли в любой другой части тела.
— Черт возьми, я голоден, — говорит Ром. — Я голосую за блины.
— Я для вас ничего не буду готовить, — говорит Элоиз. — В прошлый раз я даже не получила благодарности, и вы все оставили меня убирать бардак, чтобы пить пиво на моей веранде. Вы все неблагодарные придурки.
Я поднимаю на нее взгляд и выдавливаю из себя улыбку.
— Даже для твоего брата?
Элоиз закатывает глаза. Может, она меня и ненавидит, но втайне она настоящая милашка, готовая на все ради тех парней, которых называет неблагодарными придурками.
— Хорошо, — говорит она.
Ноа вскакивает и следует за Ромом в дом, а Эдриан идет следом. Но Элоиз задерживается на месте еще на секунду.
— С тобой все будет в порядке? — спрашивает она, сжимая мое плечо.
— Не знаю, — честно отвечаю я ей. — Но я попробую.
Элоиз кивает и вздыхает.
— Хорошо, потому что все эти разговоры о Мифе заставили меня задуматься об одном. Я не могу тебя потерять. А я чуть не потеряла. Если бы ты принял эти наркотики… Я не могу потерять своего брата, Себастьян.
Она хлопает меня по руке, встает и направилась к дому, оставив меня стоять на коленях у нее во дворе, чтобы я осмыслил сказанное ею. Как бы больно это ни было, как бы мучительно это ни было, мне нужно найти в себе силы, чтобы пережить это.
Для Элоиз.
Для Кэсси.
Для себя.
Глава 34
Кэсси
Я скучаю по Себастьяну. Я практически слышу, как Миф смеется надо мной из потустороннего мира за то, что я просто подумала об этом.
Себастьян Кейн.
Рок-бог.
Разбиватель сердец.
Меняющий жизнь.
Нарушитель спокойствия.
Мужчина.
Мне его очень не хватает.
Как запах его кожаной куртки оставался на каждой поверхности, даже если он был рядом недолго. Ощущение его губ на мне, когда мы здоровались и прощались. Простые моменты между более значимыми, но почему-то более важные.
Но больше всего мне не хватает того чувства, которое он пробуждал во мне. Он увидел во мне такие стороны, о существовании которых я даже не подозревала. И впервые за более чем год — возможно, даже за всю жизнь — я почувствовала себя живой.
Я была не просто сестрой Мифа или дочерью моих родителей. И не просто девушкой, только что окончившей колледж, готовой и немного нервничающей из-за предстоящих перемен. Я была собой. Кэсси Уокер, девушка с розовыми волосами, которая делала то, чего от нее никто не ожидал. И она мне нравилась так же сильно, как и Себастьяну.
Потому что, клянусь, она ему нравилась.
Когда он стоял на подъездной дорожке и просил меня остаться, это было не ради секса и не ради мимолетной интрижки. Он хотел, чтобы я была рядом с ним так же сильно, как и я хотела быть рядом с ним. В этом и заключается роковая ошибка человеческой натуры. Ваш мозг может подсказывать вам, что правильно, а что неправильно, но в конечном итоге именно сердце делает вас безрассудным.
Если бы он был честен с самого начала. Могли ли наши отношения сложиться лучше? Смогла бы я справиться?
Поднимая с комода портрет Мифа, я вспоминаю тот день, когда Себастьян стоял у меня в комнате, держа его в руках. Он выглядел так, будто что-то раскололось в космосе и поглотило его.
Возможно, так и было. Должно быть, наши поступки и то, за что он винит себя, сильно размылись.
Но даже если бы я оставила его в Денвере, я бы не винила его, не винила себя и даже не винила бы Мифа. Наблюдая за выражением вины в глазах Себастьяна, стало совершенно ясно одно — никто не мог изменить исход той ночи, так же как мы не можем изменить свою собственную судьбу.
Наркотики поглотили моего брата, и его зависимость забрала его жизнь. Этого не изменить, и пути назад нет. Ни для меня, ни для Себастьяна.
Я ушла не из-за чувства вины.
Я ушла, потому что готова смириться с потерей брата, а Себастьян — нет. Тот факт, что он скрывал от меня эти подробности, доказывает, насколько сильную боль он до сих пор испытывает. Хотя я готова исцелиться, я не уверена, готов ли он. И я недостаточно сильна, чтобы нести бремя нас обоих.
Находясь вместе, мы вскрыли незажившие раны. Вместо того чтобы потратить время на их залечивание и двигаться дальше, мы вместе гноились в них.
Я ушла, чтобы посмотреть, сможем ли мы преодолеть это.
Я ушла, чтобы посмотреть, сможем ли мы это исправить.
Я ушла, чтобы посмотреть, сможем ли мы найти дорогу друг к другу.
Возможно, это глупо. Возможно, я не так умна, как мне кажется. Но какая-то глупая часть меня надеется, что расстояние позволит нам понять, кем мы становимся друг для друга, без тяжести смерти моего брата, которая давила бы на нас.
Я смотрю на фотографию в руке. Она потрепана солнцем, но я прекрасно помню тот день. Мама и папа взяли меня и моего брата на пикник к реке. Миф только что провалил экзамены в старшей школе, и они злились на него за то, что он не попытался исправиться и получить аттестат. Он настаивал, что в мире есть для него вещи поважнее, чем школа или работа. Он всегда был очень разговорчивым.
— Живи полной жизнью, сестренка, — сказал Миф, обнимая меня за плечо. — Не трать всю свою жизнь на чужие мечты. Умрешь только со своими собственными — со всем, что совершила.
— А о чем мечтаешь ты? — спросила я его, потому что Миф всегда был полон высокопарных слов и обобщений, которые звучали очень хорошо из его уст, но никогда не работали на бумаге.
— Сделать все это. И я собираюсь наслаждаться этим, — сказал он с широкой улыбкой, прямо перед тем, как мама сделала снимок. — Я буду наслаждаться каждой чертовой вещью.
Тогда я этого не понимала, но именно так и поступил Миф. Он жил. А потом утонул в собственных зависимостях.