Страница 9 из 12
В того, кто молчит о самом важном, но всегда кладет мне побольше ягод в миску, потому что «жрать надо, ты и так тощая».
В того, кто учит меня разводить костер, ставить палатку, чистить рыбу, рубить дрова и каждый раз делает вид, что это мне полезно, а не ему приятно, что я рядом.
Мы бегали на озеро уже раз пять за эту неделю. В первый раз я визжала, потому что вода показалась мне ледяной после жары. Во второй он столкнул меня с мостков, и я орала на него так, что, наверное, рыба в ужасе ушла на дно.
В третий я отомстила и стащила его полотенце.
Он потом гонялся за мной по берегу, а я хохотала так, что живот сводило.
Я. Которая еще недавно сидела в этом доме и думала, что сойду с ума от страха.
И это, наверное, самое странное во всей этой истории. Я не думала… что так может быть.
Что жизнь может взять, вывернуть тебя наизнанку, выкинуть в лес к бандиту, заставить бояться, злиться, скучать по дому, ждать новостей о папе, а потом вдруг подкинуть тебе такие дни, от которых внутри все переворачивается.
— Чего зависла? — спрашивает Макс, когда я уже слишком долго молчу.
— Думаю.
— Опасное занятие.
— На себя посмотри.
— Я смотрел. Ничего хорошего.
— Вот с этим согласна.
Он ухмыляется и садится рядом на бревно.
Наши плечи сталкиваются. Совсем чуть-чуть. Но мне этого хватает, чтобы сердце вдруг скакнуло куда-то не туда.
Я отворачиваюсь к лесу, к костру, к сковородке, куда угодно, лишь бы не на него.
Потому что если посмотрю… он, зараза, может что-то заметить.
А я пока не готова.
Ни признаться. Ни себе. Ни ему.
Только вот беда в том, что июньский лес, жаркие дни, озеро, костер, картошка и этот дурацкий дом уже сделали свое дело.
И если завтра он скажет: «Собирайся, Ева. Все закончилось», — я, наверное, улыбнусь.
А потом уйду куда-нибудь за дом.
И там разревусь так, что сама себя не узнаю.
Этот бандит уже взял мое сердце в плен.
Глава 11 Ничего особенного
Ева
Июньский вечер в лесу, оказывается, может быть опаснее любой охоты. Не потому что зверь. Не потому что темнеет быстро.
А потому что сидишь потом на крыльце, смотришь на закат между соснами, слушаешь, как где-то вдалеке трещит ветка, и вдруг понимаешь — тебе хорошо.
По-настоящему. Так хорошо, что даже страшно. И если раньше я боялась этого дома, этих стен, этого леса, этого мужчины, то теперь я всё чаще ловлю себя на другом.
На том, что жду, когда он выйдет из-за угла. Когда что-нибудь буркнет. Когда скажет: «Ева, не мельтеши». Когда кинет мне полотенце, кружку, ягоды, нож, взгляд. И вот это уже, если честно, куда страшнее кабанов.
В тот вечер я вообще не ожидала ничего особенного. День был жаркий, мы опять таскались по лесу, потом ездили к озеру, и я, как обычно, устроила концерт, потому что вода показалась мне ледяной, а Макс, как обычно, ржал надо мной так, будто я выступала для него лично.
Вернулись уже ближе к вечеру, уставшие, растрепанные, в песке, в траве, с мокрыми волосами.
Я в его футболке, которая уже стала почти моей, босиком шлепаю по двору, собираю волосы в пучок и думаю только об одном — сейчас бы чего-нибудь вкусного.
Не картошку. Не тушенку. Не рыбу. А чего-нибудь нормального, человеческого. Желательно такое, что привезут в коробочках и за что не надо будет рубить дрова.
Макс куда-то исчез минут на сорок. Я сначала не придала значения. Ну ушел и ушел. Мало ли, может, опять к машине, может, звонит кому-то, может, у него свои великие мужские дела. Я сидела на крыльце, ковыряла ногтем облупившуюся краску на ступеньке, листала телефон, в котором, как обычно, ничего нового от папы не было, и настроение у меня медленно, но верно катилось в пропасть.
Внутри сразу всё сжималось. Стоило только увидеть пустой экран — и будто кто-то щелкал пальцами: эй, Ева, не расслабляйся, у тебя вообще-то отец пропал.
И всё это ваше лето, костры, озеро, смешки… это всё красиво, но ненадолго.
Я уже почти накрутила себя до состояния «сейчас сяду и буду молча страдать», когда услышала, как за воротами хлопнула дверца машины. Потом ещё одна. Потом шаги. Поднимаю голову и вижу Макса. И в руках у него… пакеты.
Пакеты.
Белые.
С логотипом доставки.
Я даже сначала не поверила.
— Это что?.. — вырывается у меня.
Он подходит, ставит всё на стол на веранде и смотрит на меня с таким видом, будто сейчас скажет: «Дрова. Разгружай».
— Ужин, — бурчит он.
Я вскакиваю так быстро, что чуть не врезаюсь в стол.
— Макс… это… это что, суши?!
— Ага.
— Настоящие суши?!
Он медленно поворачивает голову.
— Ева, а какие ещё? Деревянные?
— Господи, — я хватаюсь за коробочки, чуть не пищу, как ребёнок. — Макс! Ты серьёзно?! Суши? Здесь? В лесу? Ты вообще кто?!
— Бандит, — невозмутимо отвечает он. — Забыла?
Я открываю коробку и у меня реально чуть слёзы не наворачиваются.
Роллы. Соевый соус. Имбирь. Васаби. Палочки. Я поворачиваюсь к нему с таким лицом, будто он только что подарил мне квартиру.
— Я тебя сейчас расцелую.
— Рискованно обещаешь, мелочь.
— Не порть момент.
Я сажусь за стол и начинаю есть с такой скоростью, будто меня неделю держали на гречке и воде.
Хотя, если честно… ну, почти. Макс сидит напротив, наблюдает, как я хомячу, и у него уголок губ дёргается.
Этот невозможный человек, который может за день довести меня до бешенства, а вечером заказать мне суши в лес.
— Ты чего улыбаешься? — спрашиваю я, запихивая в рот очередной ролл.
— На тебя смотрю.
— И?
— Смешная.
— Это ты смешной. Сидит, как будто каждый день девушкам суши в чащу возит.
— Не каждый.
— Ага. Только самым нервным и голодным.
— Только тем, кто жрёт так, будто сейчас тарелку проглотит.
— Я не жру. Я культурно наслаждаюсь.
— Угу. Культурно. Восемь штук за минуту.
— Не считай, — бурчу я, а сама улыбаюсь.
А потом он, зараза, достаёт ещё и попкорн.
— Нет, — выдыхаю я, прижимая ладонь к груди. — Нет. Макс. Ты что, издеваешься?
— Плохо?
— Ты сейчас слишком хорош.
— Это временно.
— Не мешай мне тебя любить… то есть… уважать! — ляпаю я и тут же замираю.
Он смотрит на меня. Долго. Слишком долго.
А у меня уши начинают гореть так, что ими, кажется, можно костёр разжечь.
— Любить, значит? — негромко спрашивает он.
— Я сказала уважать, — быстро выпаливаю я и хватаю попкорн. — У тебя слух уже возрастной.
— Ева.
— Что?
— Не красней.
— Я не краснею.
— Угу. Вижу.
Я утыкаюсь в коробку с попкорном, жую и мечтаю провалиться сквозь веранду.
РЕАЛЬНО СТЫДНО. Прокололась.
А он сидит напротив, смотрит на меня так, что у меня внутри всё начинает вести себя очень странно.
Бабочки? Нет. Это уже какие-то бешеные воробьи с кастрюлями. Потому что я давно поняла… если Макс смотрит вот так, мне уже ничего хорошего не светит.
В смысле… хорошего светит как раз слишком много.
Потом мы перебираемся в дом. На диван.
Телевизор что-то бормочет фоном, но я вообще не понимаю, что там.
У меня под боком попкорн, ноги поджаты, я сижу почти вплотную к нему.
Не потому что места мало.
Потому что… потому что хочется. И от этого самой неловко. Но отодвинуться уже как-то странно. Да и зачем, если честно.
Разговор как-то сам собой становится другим. Уже не про комаров, не про рыбу, не про то, как я сегодня чуть не уронила ведро в колодец. Тише. Глубже. Взрослее.