Страница 12 из 12
Великолепно.
И в этот момент на нашу дорогу выезжают две машины.
Я поднимаю голову мгновенно. Сердце делает такой скачок, что у меня даже ладони холодеют. Нет, не холодеют. Леденеют.
Потому что это уже не похоже на доставку суши и не на мужиков, которые приехали на шашлыки. Две серьёзные машины. Тёмные. Грязные после дороги.
И Макс… Макс не напрягается. Не хватается за оружие.
Не орёт мне «в дом». Не делает вообще ничего такого, что я ожидала бы от человека, к которому приехали непонятные типы. Он только переводит взгляд, продолжая говорить в трубку, и чуть кивает.
Значит, знает. Значит, ждал. Значит… всё нормально?
Я встаю со ступеньки, неосознанно делаю шаг вперёд. Дверцы машин открываются. И вот тут у меня внутри всё идёт не туда. Из машин выходят мужчины в форме.
Несколько. Кто-то в военной. Кто-то с оружием. Кто-то в полицейской. Не какие-то там рядовые ребята, которых я видела мельком на улицах. Нет.
По осанке, по лицам, по тому, как они держатся, сразу видно — не последние люди. Погоны вон вижу генеральские. Важные ферзи.
Один вообще с таким видом, будто у него в телефоне половина области на быстром наборе. Скорее всего так и есть.
Что это такое?
У меня в голове сразу миллион мыслей.
Нас нашли? Это из-за папы? Это за Максом? Это какая-то операция? Почему полиция? Почему военные? Почему они здесь? Почему сейчас?
Макс наконец заканчивает разговор, пожимает кому-то руку, ещё одному кивает, обменивается короткими фразами, и от этого мне становится ещё тревожнее.
Потому что если он с ними здоровается, значит, всё идёт по плану. А если всё идёт по плану, почему мне никто ничего не сказал?
Я спускаюсь со ступенек. Не быстро, но и не медленно. Уже не могу сидеть и делать вид, что это всё меня не касается.
Мужчины замечают меня сразу. Несколько взглядов одновременно скользят по мне.
И в этих взглядах нет ни удивления, ни агрессии, ни… да ничего нет хорошего. Слишком много внимания.
Я подхожу ближе. Макс поворачивает голову, видит меня, и в его лице что-то меняется. Не сильно. Но я замечаю. Потому что уже умею замечать.
— Доброе утро, — здоровается он, убирая телефон. — Сейчас я подойду. Можешь пока отойти.
Отойти?
У меня внутри всё упирается рогами.
Я уже открываю рот, чтобы сказать, что вообще-то я не табуретка, которую можно переставить, но не успеваю.
Один из мужчин, высокий, с проседью на висках, в форме, смотрит на меня внимательнее. Секунда. Вторая. И вдруг его лицо меняется.
Он делает шаг вперёд.
— Это ты, дочка, что ли?.. — и называет имя моего отца.
У меня все внутри обрывается.
Я даже не сразу понимаю, что он сказал.
Только слышу папино имя.
Самое страшное и самое нужное сейчас.
Горло сжимает так резко, что мне приходится сглотнуть.
Я стою, смотрю на него и чувствую, как в груди начинает стучать что-то глухое, дурное.
— Да, — отвечаю я, и свой же голос кажется мне чужим. — Вы знаете моего папу?
Мужчина смотрит на меня с таким выражением, от которого у меня в животе сворачивается ледяной узел.
И произносит:
— Царство небесное… Прими наши соболезнования.
Мир не рушится с грохотом. Он рушится беззвучно.
Вот так.
В одну секунду.
У меня просто перестают существовать руки, ноги, мысли, всё. Будто кто-то с размаху ударил по голове и вырубил звук. Я стою, моргаю и не понимаю.
Не понимаю вообще ничего. Слова я слышу. Каждую букву. Они долетают до меня. Влетают в голову. Но смысл… смысл отказывается укладываться. Он не помещается. Он не может туда влезть.
Царство небесное.
Соболезнования.
Я перевожу взгляд на Макса.
И вот тут внутри у меня уже не просто ломается — там всё разлетается в пыль.
— Это… это что, ваши какие-то бандитские приколы?.. — выдавливаю я, и голос у меня срывается так жалко, что самой противно. — Да? Скажи мне, что это прикол. Что вы там… я не знаю… подставили какую-то смерть, инсценировали, спрятали его, чтобы он где-то залег на дно, пока вы тут свои мужские игры играете! Скажи мне это, Макс!
Я делаю шаг назад. Потом еще один.
Потому что мне кажется, если он сейчас подойдет ближе, если положит на меня свои руки, если скажет хоть слово этим своим тоном, я просто рухну прямо тут. На землю. На эти доски. На эту проклятую лестницу. Куда угодно. Только бы не стоять и не слышать то, что мне уже, кажется, сказали.
— Ева… — он делает шаг ко мне, но я тут же вскидываю руку.
— Не подходи! — почти вскрикиваю я, и у меня в горле всё дерет. — Не подходи, Макс! Я не верю! Слышишь?! Я не верю! Это бред! Это ваши какие-то схемы! Ваши мутки! Ваши… ваши… Господи, да вы же все тут ненормальные! Ты сам мне не раз намекал! Отец твой такой, друзья его такие, все эти разговоры, оружие, лес, тайны, люди в форме… Да вы же как в кино! Что, нельзя было просто нормально сказать?! Что это, мать вашу, за спектакль?!
Слова летят из меня рваными кусками. Я уже почти не понимаю, что несу.
Меня трясет.
Ладони дрожат так, что я сама это вижу. И сильнее всего бесит то, что он стоит. Смотрит на меня. И в глазах у него нет ни злости, ни привычной насмешки, ни даже раздражения.
Только тяжесть.
— Я не бандит, Ева, — произносит он, и от этого у меня внутри всё снова переворачивается. — Я не понимаю, с чего ты вообще взяла, что я бандит. Я военный.
Я моргаю. Один раз. Второй. И будто вообще перестаю понимать, где верх, где низ.
— Что?..
— Я военный, — повторяет он уже жёстче, будто вбивает каждое слово мне под кожу. — И это правда.
Я смотрю на него, на его лицо, на форму, на этих мужиков за его спиной, на машины, на погоны, и у меня в голове, как пазл. Складывается все.
— Нет… — шепчу я, качая головой. — Нет. Нет, Макс… Ты… ты врешь. Ты сейчас врешь, потому что… потому что…
— Я давно знаю, — перебивает он, и голос у него становится ниже. Тяжелее. — И должен был сказать тебе сразу.
У меня в груди что-то лопается.
Я уже не дышу. Не моргаю. Не двигаюсь.
Просто стою.
И жду.
И боюсь услышать.
А он смотрит мне прямо в глаза.
И добивает.
— Твой отец погиб. Прими мои соболезнования.
конец первой книги