Страница 11 из 12
А в смысле остаться наедине с собой и с тем, что произошло ночью. Вода льётся по плечам, по груди, по животу, по бёдрам, а я стою под ней, упираюсь ладонью в стену и ловлю себя на том, что мне стыдно улыбаться.
Вот реально стыдно. Потому что я улыбаюсь, как дурочка.
Потому что стоит мне закрыть глаза — и я опять чувствую его ладони.
На шее. На спине. На талии. Вспоминаю, как он смотрел на меня, как целовал, как касался так, что у меня внутри всё переворачивалось, и ноги подкашивались, и сердце колотилось где-то в горле.
И я ведь не жалею. Ни капли. Ни на секунду. Наоборот.
Если бы он сейчас открыл дверь, вошел сюда и снова притянул меня к себе, я бы, наверное, опять покраснела до ушей, начала бы бормотать что-то невнятное, но никуда бы не делась.
Вот она, правда, от которой уже не отвертеться. Я хочу повторить. Хочу снова его поцелуи. Хочу, чтобы он снова обнял меня своей огромной ручищей и сделал вид, что я его собственность.
И, Господи, какая же я, оказывается, пропащая.
Я намыливаю плечи, тру мочалкой руки, шею, живот, а у самой в голове мысли скачут, как сумасшедшие.
И про ночь. И про Макса. И про папу. И от последнего у меня внутри всё-таки неприятно ёкает.
Потому что да, как бы мне ни было хорошо, как бы меня ни тянуло к этому мужчине, как бы ни кружилась голова от одной мысли о нём, папа-то у меня никуда не делся.
Точнее… пока я очень хочу верить, что он никуда не делся. И мне даже представлять неловко, как я буду смотреть ему в глаза, если всё это продолжится. Потому что это не мальчик из универа, не какой-то случайный красавчик, с которым можно потом делать вид, что «ну так вышло».
Это его друг. Его человек. Его… ну, не то чтобы правая рука, но из той самой категории мужчин, которым он доверял. И я здесь.
В его доме. В его вещах. В его кровати.
После ночи, от которой у меня до сих пор всё внутри плавится. И вроде бы должно быть неловко до смерти, а с другой стороны… а почему, собственно, нет?
Что такого? Он мне нравится. Очень.
До бабочек в животе, до мурашек по коже, до этого дурацкого чувства, когда хочется сесть рядом и просто смотреть на него, пока он ворчит.
И он ведь не старик какой-то, чтобы все вокруг ахали и хватались за сердце. Да, он старше. Да, ощутимо. Н
о не настолько, чтобы мне было за него стыдно. Наоборот. Рядом с ним я чувствую себя… женщиной. Не девчонкой, которую надо оттаскивать от неприятностей за шкирку, а той, на которую смотрят, которую хотят, которую оберегают.
И это, если честно, пьянит сильнее любого вина.
Гель для душа пахнет лесными ягодами, и мне вдруг смешно. Ну конечно. Я в лесу, в доме бандита, который на самом деле уже давно для меня не просто бандит, а… Макс. Мой Макс?
Ой, нет. Вот это я уже загнула. Я резко открываю глаза и даже фыркаю сама на себя.
Рано, Ева. Не надо тут бежать впереди паровоза. Но мысль уже сказана внутри головы, и теперь я от неё отделаться не могу. Мой. От этого слова меня кидает то в жар, то в смущение. Я быстро смываю пену, трусь ещё раз, чтобы занять руки и не стоять под водой, тупо улыбаясь в стену, и тут же вспоминаю его голос с улицы. Резкий. Собранный. Недовольный.
Он явно с кем-то ругался по телефону, и это уже не похоже на утреннее ворчание из серии «где мой нож» или «кто опять утащил зажигалку».
Там было что-то другое. Я этого мужчину за эти недели уже успела изучить. Когда он злится по мелочи — это одно. Когда у него внутри включается тот самый Макс, от которого у людей, наверное, руки дрожат, — это совсем другое.
И вот сейчас у меня неприятно сжимается живот. Что случилось? Почему он так разговаривает? Почему с утра? И почему после такой ночи реальность решила так нагло вломиться к нам без стука?
Я выключаю воду, быстро вытираюсь, закутываюсь в полотенце, ещё пару секунд стою перед зеркалом и смотрю на себя так, будто вижу новую версию себя.
Щёки розовые. Глаза блестят. Губы припухшие. Волосы мокрые, липнут к шее.
И вид у меня такой, что если бы вчерашняя я увидела сегодняшнюю, то сказала бы: «Ну всё, мать. Пропала».
Я даже хмыкаю и тут же отвожу взгляд. Слишком много эмоций для одного утра.
Натягиваю бельё, футболку, потом те самые камуфляжные штаны с этой дурацкой бляхой, которая в первый день чуть не отпилила мне бедро. А сейчас уже ничего. Привыкла. Реально привыкла.
Подтягиваю их, застёгиваю, машинально поправляю ремень и ловлю себя на мысли, что в этих штанах уже чувствую себя своей. Вот это, конечно, диагноз. Е
ва, дочь уважаемого человека, которая ещё месяц назад выбирала, какой топ надеть в универ, теперь натягивает чужие армейские штаны и рассуждает, не сильно ли ей давит бляха. Но, если честно… мне даже нравится. Не то чтобы я мечтала навсегда переселиться в лес и жить тут с комарами, костром и кабанами, нет уж, спасибо.
В цивилизацию я всё ещё хочу. Очень. Хочу душ без перебоев.
Хочу нормальную кровать, а не ту, где каждое движение напоминает, что ты взрослая девочка и натворила дел.
Хочу кофе из кофейни, роллы, интернет без танцев с бубном и хоть какие-то новости. Но пока… пока я здесь.
И, видимо, пробуду здесь столько, сколько надо. До папы. До его возвращения. До того момента, когда всё это закончится и станет понятно, что будет дальше.
Желудок урчит так громко, что я сама на него шикаю. Да, да, я тебя тоже слышу. После такой ночи и такого утра завтрак мне жизненно необходим.
Я выхожу из комнаты, прохожу по коридору, ступаю тише, чем обычно, хотя сама над собой тут же смеюсь — ну и что ты крадёшься, Ева?
Ты уже всё, что можно было, вчера ночью сделала. Но всё равно внутри что-то мнётся, мнётся, мнется. Это не стыд даже. Э
то какое-то странное девичье смущение.
Из серии, блин, а как теперь на него смотреть? А как он на меня посмотрит? А если ухмыльнётся? А если скажет что-нибудь такое, от чего я опять стану красная, как помидор? И при этом я хочу его увидеть. Прямо сейчас. Очень.
Я подхожу к окну и вижу его во дворе. Он стоит чуть в стороне от крыльца, спиной ко мне вполоборота, телефон прижат к уху. Камуфляжные штаны, тёмная футболка, руки загорелые, плечи такие, что на них можно вешать шторы.
Мускулы на предплечьях перекатываются, когда он сжимает телефон, и я зависаю. Ну вот как, скажите мне, на такого мужчину смотреть и не терять остатки разума?
Никак. Особенно после того, как ты знаешь, какие у него руки не только с оружием и топором, но и на тебе.
Я даже не замечаю, что остановилась прямо у окна и таращусь на него, пока не понимаю, что уже, кажется, минуту стою столбом. Щёки опять вспыхивают.
Да что ж такое.
Мне хочется сейчас выйти, подойти к нему сзади, обнять, уткнуться носом между лопаток и сказать: «А ну заканчивай ругаться, иди корми меня».
Но я не решаюсь. Не хочу мешать. Не хочу лезть в то, что, может, серьёзнее, чем мне кажется.
Поэтому я выхожу на улицу и останавливаюсь на крыльце, поджав пальцы ног в кроссовках, потому что доски уже нагрелись от солнца.
Он всё ещё говорит. Кивает кому-то, хотя собеседник его не видит. Лицо у него жёсткое. Взгляд ссвирепый.
Совсем не то, которое было ночью. И от этого у меня внутри опять царапает тревога.
Я сажусь на верхнюю ступеньку, обнимаю себя за колени и смотрю на него. Красивый. Сильный. Опасный. Невыносимый.
Мой? Боже, опять. Я тихо стону себе под нос и утыкаюсь лбом в колени. Да, Ева. Поздравляю.
Ты втюрилась в бандита, друга своего отца, который старше тебя, живёт в лесу и умеет разбирать оружие быстрее, чем ты красишь ресницы.