Страница 8 из 12
Потом фыркает и идет ближе.
— Ты занавеску топором собралась ровнять?
— А что, ножниц у тебя нет, я уже поняла. У тебя либо ружье, либо топор, либо нож размером с мою ногу.
— Ножницы есть. Но мне интересно, чем это закончится.
— Тем, что в доме станет меньше позора.
— Сильно сказано, — бурчит он и все-таки подает мне не топор, а старые ножницы. — Хозяйка леса.
И вот так у нас теперь проходят дни.
Настолько странно, что иногда мне самой хочется сесть и спросить у себя:
— Ева, ты вообще в себе?
Оглядываюсь на свой уголок. Там все мое расставлно.
Осматриваю рюкзак, сумку, косметичку, пару книг, зарядку, даже мои любимые кроссовки.
Когда притаранили, я села прямо на ступеньки и чуть не разревелась, увидев свои джинсы, футболки, свой шампунь, свою зубную пасту, свои заколки.
Глупо, наверное, но в тот момент мне казалось, что мне вернули кусок моей жизни.
Телефон тоже отдали. Я поговорила с Лизой. Сказала, что срочно пришлось уехать, что все нормально, что не надо поднимать шум, что потом объясню.
Она, слава богу, не начала истерить. Только насторожилась, засыпала вопросами, но я выкрутилась.
Не лучшая подруга года, конечно, но зато не спалила себя. И вроде бы у меня снова есть связь, а я почему-то почти не сижу в телефоне.
Потому что тут дни проходят так, что к вечеру мне уже не до переписок. Мы то куда-то идем, то что-то таскаем, то Макс вечно что-то чинит, то я решаю, что в этом доме срочно нужен порядок, то мы едем за водой, то бегаем к озеру, то возвращаемся в дом все в песке, в траве, в комариных укусах и с таким видом, будто жили тут всю жизнь.
Комары, конечно, сволочи.
Я первые дни была вся искусанная, ходила, чесалась, ворчала, обещала уехать в цивилизацию при первой возможности.
Потом Макс достал какую-то вонючую банку, обмазал мне руки, шею, ноги и заявил, что теперь я пахну так, будто сама кабаниха, зато никто не тронет.
Я обозвала его идиотом, но, к сожалению, средство сработало.
И теперь я уже сама по вечерам тянусь к этой гадости, морщусь, мажусь и иду сидеть на крыльцо.
А там уже он. Сигарета в зубах, кружка в руке, телевизор внутри орет на полдома, потому что антенна ловит через раз и звук приходится выкручивать, иначе половину не слышно.
Мы смотрим все подряд.
Новости, какие-то дурацкие боевики, рыбалку, старые фильмы, рекламу тракторов, если ничего другого нет.
И я ловлю себя на том, что мне это нравится.
Не телевизор даже. А вот это. Сам факт…
Что я сажусь рядом, поджимаю ноги, он ворчит, что я опять заняла весь диван, хотя диван там такой, что на нем трое таких, как я, уместятся, и подаетт мне миску с ягодами или семечками.
А я ворчу в ответ. И мы сидим.
Только вот новостей про папу все нет.
И это единственное, что не дает мне окончательно раствориться в этом странном июньском лете.
Иногда я могу целый день бегать, смеяться, ругаться с Максом из-за какой-нибудь ерунды, шлепать босыми ногами по траве, нырять в озеро с визгом, потому что он, сволочь, опять брызнул на меня с берега, а потом вечером открываю телефон и понимаю — пусто.
Ни звонка. Ни сообщения.
Ни даже короткого «жива?» Ничего. И внутри сразу будто кто-то резко дергает за что-то важное.
Становится гадко. Страшно. Зло. Я смотрю на экран, жду, перечитываю старые переписки с папой, его «не забудь поесть», «скинь геолокацию», «ты где шляешься, студентка», и у меня в горле ком.
Я не спрашиваю Макса каждый день. Уже не спрашиваю.
Потому что вижу по нему — если бы были новости, он бы сказал. Но иногда не выдерживаю. Подхожу, когда он что-то строгает ножом, чистит рыбу, возится у машины, и тихо:
— Есть что-то?
И он, не глядя на меня, качает головой.
— Нет, Ева.
И мне сразу хочется психануть.
На папу. На Макса. На этот лес. На судьбу.
На всех.
Но потом проходит час. Или два. И жизнь опять затягивает.
Я убираюсь в доме так, будто мне за это платят. В первый день я думала, что умру от скуки.
А потом оказалось, что с телефоном, с музыкой, с наушником в одном ухе и ощущением, что это уже и не совсем чужое место, все становится легче.
Я разобрала полки. Переставила кружки.
Нашла под кроватью носок, который, судя по виду, пережил еще девяностые.
Выкинула старую тряпку, из-за которой у нас сегодня началась война. Перемыла окна. Натерла стол. Постирала шторы. Потом сама же решила, что они уродские, и начала их подравнивать.
Макс сначала ворчал, что я тут устроила переворот, а потом я заметила, что он ходит по дому, оглядывается и уже не матерится на бардак.
Значит, оценил. Но не признается.
Никогда.
Пленитель чертов. Похитил меня и жалуется еще.
— Макс! Подай картошку! — кричу я с улицы, когда мы вечером разводим костер.
— У тебя руки отсохли?
— У меня руки заняты!
— Чем?
— Я тут, между прочим, создаю кулинарный шедевр!
Бандит выходит из дома с пакетом в руке, смотрит на меня, на шампуры, на сковородку, на мои волосы, которые я кое-как заколола карандашом, и кривит рот.
— Шедевр она создает.
— Да. Картошку. На костре. С луком. Если будешь умничать — не дам.
— Напугала.
— Я серьезно.
— Я тебя тоже.
И вот он уже стоит рядом, чистит эту картошку своим ножом с таким видом, будто сейчас не ужин готовит, а операцию проводит.
Я сижу на корточках у костра, переворачиваю ломтики, чувствую, как от дыма щиплет глаза, и вдруг ловлю себя на мысли, что я запомню это.
Вот это все. Преддверие лета. Лес.
Жара, от которой днем хочется снять с себя вообще все и залезть в озеро по шею.
Треск веток. Запах жареной картошки.
Макса, который ходит рядом, буркает, что я опять много масла налила, что лук нарезан «как для слепых», что я сейчас спалю все к чертям.
А потом сам тянет вилкой самый поджаренный кусок и делает вид, что не вкусно.
— Ну? — спрашиваю я, щурясь.
— Съедобно.
Ой… ну все.
— Съедобно?
— Не выеживайся. Нормально.
— Вот. А то ходит тут, критик из леса.
— Ева.
— Что?
— Если будешь дальше умничать, будешь мыть сковородку песком.
— А ты что, посудомойка?
— Я хуже.
— Это я уже поняла.
Он качает головой. А я улыбаюсь. И в этот момент меня прошибает такая дурацкая, неожиданная мысль, что я даже сама на себя злюсь.
Если нам придется распрощаться… мне будет очень грустно.
Не просто грустно. По-настоящему. До противного, до комка в груди, до ощущения, что у меня отнимут что-то важное.
И я зависаю с этой картошкой в руках, смотрю на него… на его руки, на шрам у запястья, на то, как он поправляет дрова ногой, как щурится от дыма, как привычно подцепляет сковороду тряпкой, как ругается на искры, и понимаю, что влипла.
Очень глупо и очень не вовремя.
Я прикипела к нему.
Сильно.
И мне страшно это даже внутри себя произнести. Потому что слово, которое просится следом, мне вообще не нравится.
Я его от себя отталкиваю, как могу. Но оно все равно лезет.. Садится рядом и смотрит мне в лицо.
Кажется… я начинаю влюбляться.
В Макса.
В этого невозможного, грубого, ворчащего, вечно командующего мужика, который пугает меня, бесит меня, смеется надо мной, кидает мне полотенце в лицо после озера и орет: «Не беги мокрая по траве, навернешься!» — а потом сам же ловит меня за талию, когда я действительно подскальзываюсь на берегу.
В того, кто называет меня мелочью, а потом ночью встает и проверяет, закрыта ли дверь.