По взаимному согласию

— Сколько будет семь плюс пять?

Ловлю мяч на лету, так же резко отправляю его обратно и отвечаю:

— Двенадцать.

— Какой сегодня день недели?

— Среда.

Темп медленный.

Я с трудом передвигаю ноги, застрявшие в болоте, с задержкой между намерением и действием.

Сука… Сколько бы энергии во мне ни было и как бы я ни хотел ускориться, это нихуя не меняет. Ни-ху-я.

Я не знаю, насколько нелепым меня видит Наина, но, судя по всему, очень. Блядь, максимально. Здоровенный мужик под два метра ростом с физическим развитием годовалого ребёнка. Что может быть унизительнее? Может, ходить под себя?

— Лучший город, в котором тебе довелось побывать? — сыплет она вопросами.

— Интерлакен. Швейцария. Центр альпийского туризма.

— Хорошо-о… А когда… когда ты впервые поцеловался?

Наина прикусывает губу, не отрывая взгляда.

Мяч попадает в грудную клетку и откатывается к стене. Она спокойно подбирает его и кивает. Мол, ничего страшного, такое случается.

Правда, не со всеми. Только с криворукими экземплярами.

— Не помню точно. Лет в тринадцать, — отвечаю, с небольшой паузой.

— Окей. Горы или океан?

— Горы.

— Когда ты в последний раз был доволен собой?

— До травмы. Наверное, после подписания контракта. Когда условия были полностью моими.

— Столица Франции?

— Париж.

— А сколько… м-м… длились твои самые продолжительные отношения?

Бросаю машинально, не успевая осмыслить:

— Два года.

Воздух в помещении густеет.

Я хватаюсь за брусья, сжимая пальцы. Пот пропитывает футболку, а дыхание сбивается, будто я только что выложился на спринтерской дистанции. По факту — всего пара метров черепашьей походки.

Разница между Илоной и Наиной — колоссальная. Не мне судить о профессионализме, но по выносливости Наина выжимает меня досуха. Илона работает мягче, старается не перегнуть и быть удобнее. Во всяком случае, мне так показалось. Но это не означает, что я не рад этой спонтанной кадровой перестановке. Рад, конечно. Очень.

— Два года — это немало, — откликается Наина и жестом даёт понять, чтобы я готовился к броску. — Назови третий месяц в году.

— Март.

— Кто кого бросил?

— Я — её.

— Какой океан самый большой?

— Тихий.

В цепких голубых глазах вспыхивают искры, создавая натянутое напряжение между нами.

— Отлично. Когда расстались?

— После травмы.

То ли мне кажется, то ли так и есть, но бросок становится жёстче. Как и вопрос после него:

— Из-за того, что у тебя не стоял?

Это больше не красная тряпка. Не то, от чего клинит. Поэтому спокойно отвечаю:

— В том числе.

— Ты просто поторопился, — качает головой Наина.

— Я же сказал: в том числе. Это была не единственная причина.

— В общих чертах ясно. Ну, плюс минус.

Я не возвращаю мяч, продолжая сжимать его ладонями. То, куда увело диалог, мне непонятно. Непонятно и то, как это меня характеризует и какой вывод из этого следует.

— А я могу задать тебе вопрос? — интересуюсь, сощурив глаза. — Хотя бы один.

— Один — да. Давай.

В голове их уйма. Копошащихся, провокационных и не очень. Но раз он должен быть единственным, я вычленяю главный для себя:

— Останешься сегодня на ночь?

— Извини, в другой раз, Дим. У меня месячные, — шепотом проговаривает Наина, пожимая плечами. — Если хочешь, могу предложить минет.

— Нет, спасибо. Обойдусь.

Это укол. Тонкий намёк на товарно-денежные отношения. Не больше.

В формате врач-пациент баланс у нас более-менее устойчив. А вот в плоскости мужчина-женщина заметный перекос. Всё упирается в разницу характеров и привычек, воспитания и опыта. В том числе — прошлых связей, которые постоянно стоят между нами.

С мячом покончено, но занятие продолжается.

Наина подзывает меня ближе, сокращая дистанцию до пары метров. Она страхует, удерживая руки по обе стороны от моих бёдер. Близко, почти касаясь.

Когда брусья заканчиваются, слегка окутывает паника, но я всё равно делаю шаги, игнорируя дрожь в ногах, пока не теряю равновесие и не заваливаюсь вперёд.

Это не критично, потому что у моего реабилитолога порядок с реакцией, и с тем, чтобы подхватить пациента вдвое больше себя, в движении.

Наина обнимает меня за талию, помогая собраться. Спокойно говорит, что такое бывает. Лёгким движением толкает носки моих кроссовок, направляя назад, пока по бокам снова не появляются брусья.

Волосы на затылке шевелятся. От тесного контакта, удовольствия и тепла рук, которые обнимают даже тогда, когда ситуация уже выравнивается и становится безопасной. Хочется и дёрнуться, и замереть, и расслабиться. Подцепить пальцами точёный подбородок, поймать губами пухлые губы. Возможно, даже согласиться на минет.

Но уровень отвращения к себе растёт. Как и раздражения из-за собственной слабости.

Точно так же, как я не люблю полумеры в восстановлении, я не приемлю их и в отношениях. Просто в ситуации с Наиной я связан собственным диагнозом. Связан тем, что любое предложение с моей стороны будет звучать как жалкая просьба, кроме того, которое я уже сделал.

51

Примерно раз в неделю мы отправляем отчёт старому неординарному профессору Томашу Ковальски.

Он корректирует методы реабилитации и дозировки препаратов. От инъекций, которые я ставлю себе каждый вечер, на животе уже не осталось ни одного живого места, но есть ещё другие, пока нетронутые зоны.

Как объясняет Наина, компоненты этих инъекций подстёгивают выработку белка и ускоряют восстановление тканей. За счёт этого нервная система быстрее перестраивается, сигналы проходят лучше, а мышцы охотнее откликаются на команды мозга.

Это не лечит спинной мозг напрямую. Нет. Но создаёт условия, при которых у клеток появляется строительный материал.

Сразу после травмы мне не хотелось ни в чём разбираться. Честно. Мне было просто похуй, что будет со мной и с моим телом.

Единственным выходом тогда казалось одно — каким-нибудь очередным утром взять и не проснуться.

Сейчас же я время от времени читаю статьи, которые Наина присылает мне в личной переписке. Статистику исследований, отчёты экспериментальных программ и истории людей, прошедших похожий путь.

Благодаря этому я примерно понимаю, что в любой момент реабилитация может зайти в тупик. Откатов не будет, но у нервной системы есть свой предел. А дальше начинается плато.

Можно злиться, тратить силы впустую или биться головой о стену, но сколько ни старайся, она не треснет.

Этого предела я боюсь сильнее боли или усталости. Потому что дальше уже идёт не борьба, а существование.

Не могу сказать, что полностью недоволен текущими результатами, но для моего максимализма всё, что не возвращает меня к состоянию до травмы — недостаточно.

Блядь, этого катастрофически мало!

Именно поэтому каждое моё утро начинается строго по графику. С дыхательной разминки, приёма препаратов и плавания в бассейне. Вечером я продолжаю работу с реабилитологом, который курсами подключает массажи и аппараты электростимуляции.

Вероятно, только поэтому я тороплю события. Тороплю настолько, что посреди недели Слава привозит мне костыли прямо домой, сразу после того, как я выхватываю этот термин из речи профессора во время созвона по видеосвязи.

Они из матового алюминия, с карбоновыми вставками и анатомическими рукоятками. Неожиданно лёгкие и устойчивые.

Но прежде чем передать костыли мне, Наина тестирует их сама:

— Ну, неплохо-неплохо, — она прохаживается от стены к стене, прислушиваясь к стуку наконечников и оценивая баланс.