По взаимному согласию

— Баланс заметно стабилизировался, — живо отмечаю я. — Корпус больше не плывёт, компенсаторных движений стало существенно меньше.

— Надо же, — медленно растягивает слова Филатов.

Он останавливается и смотрит на меня исподлобья.

— А ещё колени держат ось. Это сразу снижает нагрузку на таз и делает шаг устойчивее.

— Мы можем проверить не только ходьбу, — предлагает Дима, переводя дыхание. — Кажется, у меня даже с эрекцией наметился прогресс.

— Не прибедняйся, — отвечаю я. — Там и так всё было более чем в порядке.

— Стало ещё лучше. Честно.

Я заканчиваю видеозапись и откладываю телефон на скамейку.

За этот короткий отрезок времени, проведённый в доме пациента, я успела измотать его до предела. Это видно по влажной от пота одежде, широко раздувающимся ноздрям и пульсирующей венке на шее.

Подойдя ближе, я впервые за три недели трогаю его. Просто трогаю! Ладони скользят под футболку, касаясь разгорячённой кожи и напряжённых мышц.

Это уже не профессиональный интерес и вовсе не проверка координации. Это нечто более личное. Чистая, оголённая физика. То, ради чего я сюда приехала, чтобы сбросить тяжесть, застрявшую под грудной клеткой.

Дима наклоняется надо мной, перехватывая мои губы своими.

Его руки крепко зафиксированы на брусьях. Он по-прежнему ограничен в движениях, но я откуда-то знаю, что последовало бы дальше, будь у него больше свободы.

Решительность.

Напор.

Пальцы в моих волосах.

Фиксация, чтобы даже не дёрнулась. Не пикнула!

Глубокий поцелуй.

Руки, блуждающие по моей талии, груди и бёдрам.

А ещё я точно знаю, что мне бы это понравилось. Я уже не в том возрасте, чтобы называть такое дикостью, и больше не в отношениях, чтобы бояться собственных реакций на Филатова, как огня.

Я обхватываю его щёки ладонями, ощущая под пальцами колючую щетину.

Целую игриво, нарочно сбивая слишком ровный ритм. То отстраняясь, то возвращаясь. Не давая перехватить инициативу и вызывая у Димы голодное нетерпение, которое он выдаёт в тот же миг, когда его губы надежно берут в плен мои.

По-хорошему стоило бы предложить освежиться в душе, но когда язык Филатова прорывается сквозь барьер стиснутых зубов и касается моего, слишком умело и чувственно, этот вопрос отпадает сам собой.

Я вздрагиваю.

Солоноватый запах, просачивающийся в мои поры, начинает ощущаться частью этого контакта. Телесно.

Кажется, если Дима не трахнет меня прямо сейчас, на взводе и на адреналине, я просто рассыплюсь от ожидания.

Пока я при включённом свете устраиваю короткое представление, избавляясь от одежды и оставляя только бюстгальтер и стринги, Филатов устраивается на матах, находя опору спиной.

Взгляд, который сталкивается с моим, срабатывает как короткое замыкание. Логика и осторожность гаснут, когда я перекидываю ногу через его бедро, но опускаюсь на него не лицом к лицу, а спиной к его груди, сознательно лишая нас визуальной связи. Экспериментируя даже в этих, и без того ограниченных, позах.

Когда я раскачиваюсь вперёд и назад, сравнивая уровень эрекции, о которой Дима говорил, его настойчивые ладони мнут мою грудь.

Конечно, у него и было, и есть, и будет всё более чем твёрдо. По крайней мере, у меня, как обычно, перехватывает дух.

Все происходит без долгих прелюдий, если не считать круговых движений пальцев у меня в трусах, от которых внизу живота стягивается тугой узел.

Они и не нужны, потому что, когда Филатов спускает штаны, отодвигает полоску моих стрингов и входит в меня, влажный, сливающийся звук наших бёдер разлетается по всему помещению.

Эта поза довольно смелая.

Сама по себе смелая!

Мои ноги согнуты в коленях и широко разведены, спина выгнута дугой. Я добиваюсь того, что с губ Димы срывается шипящий звук, стоит мне чуть наклониться, хотя желания впечатлять его у меня, по большому счёту, не было и нет.

— Охуенный вид, — бросает Филатов, вжимая пальцы в мои бёдра и подтягивая меня ближе. — Даже моргать не хочется.

Прикусив губу, чтобы не выдать улыбку, прошу:

— Боже, заткнись…

То, ради чего я приехала сюда, окупается сполна. Мне легко, приятно и сладко. Возможно, это временно, но даже короткое облегчение я не склонна обесценивать.

Плавное скольжение вверх и вниз. Трепет, отклик. Ощущение наполненности.

Дрожь нарастает постепенно. Из едва заметной, почти невинной, в неуправляемую.

Сначала организм подаёт предупреждающий знак, а потом уже без остатка накрывает волной удовольствия.

Дыхание срывается, выдохи становятся короткими и хриплыми. Искры проходят через живот, спину и плечи. Мышцы сокращаются сами, вне моего контроля, а пульсация доходит до пика и медленно отпускает, оставляя после себя слабость, тепло и ощущение вакуума.

Сквозь него я с трудом различаю глухой стон Димы и его учащённое сердцебиение. Он отвечает мне в шею, догоняя мой оргазм следом и слегка прикусывая кожу в том же месте. Прикусывая и замыкая руки на моей талии.

47

— Когда я уже смогу перейти с ходунков на костыли? — спрашивает Дима, стоя ко мне спиной и наливая кофе.

Я не могу отвести взгляд от того, как прекрасно он стоит, поэтому просто сверлю его глазами.

Разглядываю слегка заросшие волосы на затылке, шею и плечи, которые плотно обтягивает белая футболка. Точно такая же сейчас на мне, а под ней — ничего больше. Она великовата и как раз прикрывает нижнюю часть бёдер.

Утро для нас было ранним.

Я поставила будильник на шесть, что казалось самоубийством, с учётом того, что успокоились мы только в три. Уставшие после секса, взмокшие от пота. С ноющими мышцами и опухшими от поцелуев губами.

Ещё полчаса мне пришлось потратить на то, чтобы восстановить дыхание и унять навязчивое биение сердца. График сна, некогда тщательно выстроенный по кирпичику, снова рухнул к чёртовой матери. Но я не могу сказать, что сильно из-за этого переживаю. Точно не сейчас, когда моя концентрация упрямо стремится к нулю.

— Как только я дам на это разрешение, — отвечаю Филатову, складывая перед собой руки.

— Я хотел бы уже. Чтобы изредка ездить в офис.

— Тебе никто не мешает делать это прямо сейчас, — безапелляционно заявляю я. — Ты и на коляске вполне мог, и на ходунках.

— На коляске и ходунках я не хочу, — говорит Дима, поворачиваясь в профиль. — Я всегда клал хер на чужое мнение, но делать это, будучи здоровым — не одно и то же, что сейчас.

— Людям всё равно. Совсем. Ты переживаешь не из-за них, а из-за того, как сам себя видишь. Прятаться от этого — твой выбор, а не необходимость.

— Я не прячусь.

— Да? — приподнимаю бровь.

— Сейчас я каждый день выхожу кормить Рэя, — усмехается Дима.

— Тогда передавай ему от меня привет.

Чтобы не заставлять Филатова возиться с переноской кофе, я встаю с места, подхватываю две чашки и ставлю их на стол, не давая ему опомниться.

Диме требуется пара минут, чтобы пересесть на деревянный стул напротив меня.

Он смотрит с присущей ему прямотой, закинув руки за голову. Возможно, такие взгляды и заигрывания с кем-то другим имели бы успех, но со мной это вряд ли сработает, о чём я спокойно сообщаю:

— Ходунки дают четырёхточечную опору, а костыли только двухточечную. При резком переходе возрастает риск падений. Да, это выглядит эффектнее, не спорю. Но заканчивается обычно больно. Как только будет можно, я дам знать. Тебе, Славе или Илоне.

Закрыв на этом тему, я подношу чашку к губам.

Из-за критической нехватки времени пришлось отказаться и от завтрака, и от секса. Я и сейчас не должна сидеть здесь, на кухне, полуголой, а экстренно собираться на работу, но почему-то сознательно позволяю себе эту задержку.