Живые

— Ты думаешь, твоё молчание — это сила? — голос хриплый, срывающийся. — Думаешь, ты так манипулируешь мной? Закрываешься, делаешь вид, что меня нет, думаешь, что ты что-то выигрываешь? Ты проиграла, ещё не успев начать. Ты просто не понимала. Потому что всё, что у тебя было, я тебе дал!

Я слышала. Веки дрогнули.

Он схватил меня за подбородок, задрал лицо вверх.

— Твой Хавен! — прорычал он. — Твоё убежище у озера! Ты помнишь, как ты нашла это место? Как ты думала, что тебе повезло? Как ты верила, что вы отбили его у тварей сами?

Я смотрела на него. Сквозь. В пустоту.

— Это было не везение, сука! — голос сорвался на крик. — Это была подготовленная территория! Маркус считал захват озера слишком затратным. А я… я видел в нём идеальное место.

Он отпустил меня. Отступил на шаг. Провёл рукой по лицу, и вдруг засмеялся — коротко, хрипло, истерически.

— Бляя… — выдохнул он. — Я потратил годы. Ещё до твоего побега. Очищал эти земли. Контролировал тварей. Думал, что таким образом я сделаю его безопасным. А потом ты сбежала, и я оказался тем, благодаря кому ты смогла там хоть что-то построить.

Он замолчал. Ждал. Я не двигалась.

— Ты строила свою крепость на фундаменте, который я заложил, — снова заговорил он. — Ты вела со мной войну на поле, которое я для тебя расчистил. Помнишь тех хрипящих, которые сгорели? Это я поджёг их. Я всегда знал, где ты. Я просто позволял тебе делать то, что ты делала. Твой бунт, твоя ненависть, твоя гордость — всё это выросло там, где я создал условия. Ты думала, ты свободна? Ты была свободна на моих условиях. И когда ты поверила, что у тебя есть что-то своё — я просто вошёл и взял это. Потому что это всегда было моим. Потому что ты всегда была моей.

Он наклонился, упёрся руками в подлокотники.

— Вся твоя жизнь — это мой проект. Самый долгий и дорогой в моей жизни. Проект под названием «Оливия». Ты — это я. Моя работа, моя цель, моя одержимость. И ты никогда не была ничьей, кроме меня.

Пальцы сжались сильнее.

Он выпрямился.

— Ради тебя я стал Кратосом, — сказал он. Голос ровнее, но всё ещё тяжелый. Помолчал. — Чтобы тебе было с кем воевать. Чтобы твоя ненависть нашла достойную цель. Чтобы ты не растратила себя на мелочи, на выживание, на эту жалкую жизнь, которую строила.

Пауза. Он смотрел на меня, но я не смотрела на него.

— Я дал тебе врага, который не сдастся, — продолжил он. — Который будет ждать, терпеть, возвращаться. Потому что ты заслужила противника, равного твоей ярости. Потому что только такая война могла сделать тебя тем, кто ты есть.

Он замолчал. Провёл рукой по лицу.

— Я мог бы сломать тебя в первый же день, — сказал он тише. — Мог бы стереть Хавен. Убить всех, кого ты любила. Запереть тебя в клетке.

Пауза.

— Но тогда ты бы умерла. Не телом — тем, что в тебе есть.

Он наклонился, упёрся руками в подлокотники, нависая надо мной.

— Я не хотел твою пустую оболочку. Я хотел тебя. Целую. С твоей ненавистью, с твоей гордостью, с твоим бесконечным, идиотским упрямством.

Он выпрямился. Отошёл.

— И ради этого я стал тем, кого ты не сможешь победить. Но и не сможешь забыть.

Он замолчал. Смотрел на меня. В его глазах была усталость. И что-то ещё — то, что я не хотела называть.

— Ты проиграла, — сказал он наконец. — Но твоё поражение — единственная моя победа, которая хоть что-то значит.

Он вышел. Хлопнул дверью так, что задребезжали стёкла.

Тишина стала другой. Не пустотой. Гулом от его слов, от его крика, от его отчаяния, которое он не смог спрятать.

Он дал моему поражению смысл. И этим добил.

Пальцы впились в подлокотники. По лицу пробежала судорога. Не от боли — от того, что не было выхода.

Он выиграл. Я стала для него всем. Его целью, его войной, его одержимостью. И в этом не было утешения.

Вечером того же дня он вернулся пьяным.

Я узнала запах ещё до того, как он открыл дверь. Крепкий самогон, тот самый, что гнали в подвалах Фортиса. Он пах хлебом и горечью. И чем-то ещё — диким, неконтролируемым. Запахом сломанных тормозов.

Он вошёл, не шатаясь, но я чувствовала, как тяжело ему держать спину прямой. Куртка была расстёгнута, рубашка выбилась из брюк, волосы растрёпаны. Он никогда не позволял себе выглядеть так.

Я заметила его руки. Костяшки правой руки были сбиты, в крови, запёкшейся и свежей одновременно. Он бил стену. Или не стену. Я не знала. И не хотела знать.

Он скинул куртку на пол, подошёл к креслу и наклонился, упираясь руками в подлокотники, загораживая собой стену. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым. Сбитые костяшки были в сантиметре от моего лица.

— Смотри на меня, — выговорил он хрипло. Голос сел, сорвался, будто он кричал до этого. — Смотри, чёрт тебя дери.

Я подняла глаза. Пустые. Я смотрела на него, но не видела. Внутри была только тишина.

Он ждал. Я молчала.

— Ты думаешь, ты победила? — прошипел он, его лицо в сантиметрах от моего. Я чувствовала запах перегара.. — Думаешь, эта мёртвая тишина что-то изменит?

Он ударил ладонью по подлокотнику — левой, не сбитой, заставив меня вздрогнуть.

— Я могу сломать тебя иначе! — закричал он. — Не как Кратос. Как муж. Я сделаю так, что ты сама будешь просить меня остановиться.

Его рука — правая, с разбитыми костяшками — схватила меня за подбородок, задирая лицо вверх. Пальцы впивались в кожу до боли. Он провёл большим пальцем по моим губам — грубо, надавливая. Шея гнулась, как у куклы. Я не сопротивлялась.

— Я могу сделать тебя своей, — продолжал он, и слова стали тише, но от этого не легче. — Настолько своей, что ты забудешь, как дышать без моего разрешения. Ты хочешь этого? Хочешь, чтобы я взял то, на что у меня есть все права? Прямо сейчас?

Голос его дрожал. Не от гнева — от чего-то другого. Он ждал. Я молчала.

Он зарычал — низко, с надрывом, и прижался губами к моему рту.

Это не был поцелуй. Это была атака. Он вцепился в мои волосы, прижимая меня к спинке кресла, его зубы стукнулись о мои зубы, он кусал мою губу, пока не почувствовал вкус крови. Я чувствовала его руки на своей шее — шершавые, липкие от крови.

Я не оттолкнула его. Не ответила. Мои губы были мягкими, влажными — и безжизненными.

Он отпрянул, тяжело дыша, и смотрел на меня. В его глазах была не только ярость. Было что-то ещё, чего я не видела раньше. Растерянность.

— Ну же, — прошептал он. — Ударь меня. Скажи что-нибудь. Плюнь в лицо. Хоть что-то.

Я смотрела на него. Ничего.

Он снова схватил меня за подбородок, сжал сильнее. Его пальцы впились в мою кожу.

— Ты слышишь меня?! — закричал он, и голос его сорвался на хрип. — Я здесь! Перед тобой! Я — тот, кто забрал у тебя всё! Я разрушил твой Хавен! Я забрал твоих людей! Ты ненавидишь меня! Ненавидь же меня! Сделай хоть что-то!

Он смотрел на меня. Его дыхание было тяжёлым, рваным. Потом он прильнул ко мне, прижался лбом к моему лбу. А когда поднял голову — поцеловал. Уже не жёстко, не больно. Медленно, тяжело, с каким-то отчаянным, почти нежным напором. Его губы двигались по моим, и где-то глубоко, на самом дне пустоты, что-то дрогнуло. Не чувство — отзвук. Тень того, чем когда-то могло стать это прикосновение.

Но я не вынырнула. Пустота была слишком глубокой.

Он отстранился. Резко, будто обжёгся. Отступил на шаг, провёл дрожащей рукой по лицу, смахивая пот. Его дыхание было тяжёлым, рваным.

— Чёрт… — выдохнул он. — Чёрт, чёрт, чёрт!

На моей губе остался привкус — его кровь, моя, не знаю. Я медленно слизнула её кончиком языка. Без вызова, без страха. Просто рефлекс

Он отступил к двери, сжимая кулаки, тяжело дыша. Кровь капала с его пальцев на пол. Смотрел на меня. В его глазах была ненависть. Но не ко мне. К себе.