Живые

Глава 27

Я не помнила, как мы вернулись в Фортис. Дорога стёрлась из памяти, оставив только смутное ощущение тряски, чужих рук, которые вели меня по коридорам, и тишины, которая стала моим единственным убежищем.

Меня привели в эту комнату. Ту самую, где я уже была. С царапинами на подоконнике, с запахом, который я когда-то не могла узнать. Теперь я знала всё. И это не имело значения.

Кайден не запирал дверь. Не ставил охрану. Он оставлял меня одну, уходил на часы, возвращался. Приносил еду. Смотрел. Ждал.

Я сидела в кресле. Смотрела в стену. Он что-то говорил — я не слышала. Голос был далёким. Иногда он подходил близко, вставал между мной и стеной, заставляя смотреть на него. Я смотрела сквозь. Он уходил.

Сначала он злился. Я чувствовала это — тяжёлые шаги, хриплое дыхание, звон посуды, которую он швырял на стол. Потом злость ушла. Осталось что-то другое. Он стал тише, осторожнее. Как будто боялся сделать хуже.

Он пытался достучаться. Пытался говорить о прошлом. О гараже. О том, как я училась стрелять. О Рейне. Я слышала его голос, но слова не складывались в смысл. Они были просто звуками, как ветер за окном.

Он перестал уговаривать. Просто приходил, садился на край кровати, смотрел. Иногда подолгу. Я не знала, сколько времени проходило между его приходами. Может, часы. Может, дни.

Я перестала есть. Не специально. Просто не замечала еду. Тарелки появлялись и исчезали. Иногда он кормил меня сам — ложка у моих губ, его рука на затылке. Я глотала механически, не чувствуя вкуса. Потом он перестал.

Я перестала спать. Или спала всё время. Я не различала. Сон и явь слились в одну серую массу, в которой не было ни боли, ни страха, ни надежды. Только тишина. И трещина на стене.

Он смотрел на меня. Я видела это краем глаза, когда он думал, что я не вижу. В его взгляде было что-то, чего я не могла разобрать. Не злость. Не жалость. Растерянность. Он получил то, что хотел. Я была здесь. В его комнате. В его власти. Но меня не было.

Он пытался вернуть меня — угрозами, обещаниями, прикосновениями. Я не чувствовала.

— Я прикажу заварить дверь в старый гараж, — сказал он, вставая между мной и стеной. — Тот, где мы тренировались. Его превратят в склад угля. Ты больше никогда туда не войдёшь.

Я слышала его голос. Видела, как движутся его губы. Понимала смысл слов. Гараж. Место, где я училась не бояться. Где он впервые коснулся меня не как учитель. Где пахло маслом и ржавчиной, и где я впервые почувствовала, что могу быть сильной. Место, которое стало моим убежищем задолго до того, как я нашла Хавен.

Я смотрела на него. Медленно перевела взгляд с его груди на лицо. Он ждал — я видела это по тому, как напряглись его плечи, как сжалась челюсть. Он думал, что это сработает. Что гараж — последняя ниточка, которая меня держит.

Я снова вернулась к точке на стене.

Гараж заварили на следующий день. Я слышала стук молотков под окном. Смотрела, как уносят покрышки, верстак, инструменты. Уносили запах машинного масла и всё, что с ним было связано. Ящики с запчастями, которые мы с ним собирали по ночам. Старый боксёрский мешок, в который я била, пока не сбивала костяшки. Ржавый стул, на котором он сидел, пока я училась дышать после ударов.

Я смотрела на пустой двор и не чувствовала ничего.

Где-то глубоко внутри что-то маленькое и хрупкое умерло. Я даже не поняла, что именно. Может, последняя ниточка, которая связывала меня с той, другой жизнью. Может, та Оливия, которая умела злиться и бояться и всё равно идти вперёд. Может, та её часть, которая ещё надеялась, что есть что-то, что он не сможет отнять.

Она умерла тихо. Без боли. Просто перестала быть.

Кайден пытался вытащить меня наружу чем угодно. Приказал привести Терезу.

Она вошла бледная, в простой одежде. Её глаза метались от Кайдена, стоявшего у двери, к моей неподвижной фигуре. Я видела, как она боится. Не меня. Не его. За меня. И ещё — вину. Она смотрела на меня так, будто я была её приговором.

— Поговори с ней, — бросил он. — До вечера.

Он вышел. Тереза осторожно подошла, опустилась на корточки перед креслом. Её руки дрожали.

— Лив… — голос сорвался. — Оливия, послушай меня. Пожалуйста.

Я смотрела сквозь неё. Она взяла мою холодную руку в свои, начала тереть, пытаясь согреть. Её пальцы были шершавыми, мозолистыми — она много работала. Я чувствовала тепло, но оно не проникало внутрь. Оставалось снаружи, на коже.

— У нас всё не так плохо, — заговорила она быстро. — Честно. Урожай собираем, запасы делаем. Защиты стало больше. Оружие теперь есть, медикаменты. Всё, чего мы хотели. Всё, ради чего мы сюда шли.

Она говорила, говорила, говорила. О том, что теперь есть порядок, которого раньше не было. Что по вечерам иногда играет кто-нибудь на гитаре — и никто не боится, что на шум придут хрипящие. Что Тим, сын Марты, научился читать по букварю, который выдали в Фортисе. Что дети теперь не мёрзнут по ночам и у них есть тёплая одежда. Что всё это — то, чего мы хотели для них. Безопасность, сытость, спокойствие. Только всё это пришло не с нами.

Она замолчала. Потом, не глядя на меня, тихо:

— Я думала, так будет лучше. Для всех. Он сказал… он сказал, что ты будешь в порядке. Что ты… что ты сама выберешь остаться.

Она подняла глаза. В них были слёзы. Что-то дрогнуло в ледяной пустоте внутри меня. Не эмоция — отзвук. Слишком много пауз. Слишком много взглядов на дверь. Слишком много заученных слов, за которыми пряталось что-то другое.

— Я не знала, что он… что ты… — она запнулась, будто хотела сказать больше, но не могла. — Если бы я знала раньше…

Она резко замолчала. Её взгляд метнулся к двери, потом обратно ко мне. Она сжала мою руку, потом отпустила, поправила воротник блузы — новой, фортисовской. Я заметила это. Она перехватила мой взгляд, и её щёки залила краска. Она отдёрнула руку, потом снова взяла меня за пальцы, сжала сильнее, будто извиняясь.

— Мы все… — начала она и замерла. — Мы просто… хотели, чтобы ты была жива.

Она не договорила. Но я поняла. Не умом — чем-то другим, что ещё оставалось живого в этой пустоте. Они знали. Они играли. Они отдали меня. И теперь она сидела передо мной, плакала, просила прощения, которое не могла вымолвить.

Я смотрела на неё. На её лицо, на котором было всё — надежда, вина, страх, любовь, которую она не знала, как показать. Я знала это лицо. Я знала эту женщину. Она была моей семьёй.

Но сознание было слишком глубоко. Импульс угас, не родившись. Я медленно, с трудом перевела взгляд с Терезы на стену за её плечом. На трещину, которую изучала каждый день.

Она просидела со мной весь день. Говорила о мелочах, о погоде, о том, как чинят лодки на озере. Иногда замолкала, просто держа меня за руку. В её глазах стояли слёзы. Она плакала тихо, без звука, вытирая щёки рукавом.

К вечеру она встала. Её лицо осунулось, глаза покраснели. Она выглядела старше, чем я её помнила.

— Она не слышит, — голос её дрогнул. — Её тут нет. Я не знаю, где она. Я не могу до неё достучаться. Я не знаю, что делать.

Он кивнул. Терезу увели. Она обернулась в дверях, посмотрела на меня ещё раз. Её губы шевельнулись, но я не услышала звука

Он остался посреди комнаты, глядя на меня. Я чувствовала его взгляд даже сквозь туман. Он смотрел долго. Потом не выдержал.

— Ты хоть что-нибудь чувствуешь? — голос сорвался. — Хоть что-то?!

Я молчала.

Он ударил кулаком по стене. Штукатурка треснула, посыпалась крошка. Я не моргнула.

— Ты слышишь меня?! — закричал он. — Я здесь! Смотри на меня, чёрт возьми!

Он схватил стул, швырнул его в угол. Стул разлетелся на куски. Я не двинулась.

Он подошёл ко мне, наклонился, его лицо в сантиметрах от моего.