Живые

Кайден. Он здесь. Он знает, что я сбежала, и ничего не сделал. Всё слишком гладко. Ирма, ключ, машина у дороги, открытые ворота. Он знал. Он хотел, чтобы я приехала. Хотел, чтобы я увидела. Чтобы поняла. Чтобы сдалась.

Я сидела, смотрела на воду, и внутри всё замирало. Хавен больше не мой. Люди, которых я любила, не ждут меня. Рейна нет — есть кто-то чужой, в его теле.

Я не хочу в Фортис. Не хочу в Хавен. Не хочу быть там, где меня не ждут, и там, где меня используют.

Я поднялась. Медленно. Ноги не слушались. Решение пришло не сразу. Оно росло во мне всё это время — пока я смотрела на пустого Рейна, пока слушала детский смех, пока видела, как люди отводят глаза.

Уйти. В лес. К озеру. Дальше. Куда угодно, лишь бы не здесь, не там.

Я сделала шаг.

— Оливия.

Я замерла. Обернулась. Кайден стоял в нескольких шагах. Он смотрел на меня долго. Потом сказал:

— Я не могу понять, что у тебя в голове.

— Ничего, — ответила я.

Я прошла мимо него, к столу, который поставили в центре Хавена. Он пошёл следом. Молча. Я чувствовала его взгляд, но не смотрела.

Мы подошли к столу. Я хотела сесть на край, подальше от него, но Кайден мягко взял меня за локоть и указал на место рядом с собой. Я села. Он подвинул свой стул ближе, так что наши плечи почти касались.

Я отодвинулась. Он придвинул меня обратно, рукой накрыл моё колено — не сильно, но так, что я не могла пошевелиться, не привлекая внимания.

Я замерла.

Люди рассаживались вокруг. Солдаты Фортиса и жители Хавена — вместе. Кто-то из моих бывших плотников спорил с сержантом Гротом об угле наклона крыши. Женщины раздавали тарелки. Разговаривали. Смеялись. Всё выглядело так, будто они всегда жили так.

Я сидела, не трогая еду. Смотрела в тарелку. Чувствовала его руку на своём колене. Тяжёлую, горячую.

Когда трапеза стала затихать, Кайден поднялся. Все замолчали.

— Работы идут по плану, — сказал он. — Запас рыбы и дров на зиму будет. Дорогу отремонтировать до заморозков. Детей от семи до двенадцати подготовить к отправке в Фортис к первому числу.

Никто не возмутился. Несколько матерей переглянулись, и в их глазах была не ярость, а усталая грусть.

Я смотрела на них. На свои руки. Не выдержала.

Встала. Его рука соскользнула с моего колена. Стул отодвинулся с треском.

— Нет! — голос сорвался. — Вы что, не понимаете? Он забирает ваших детей! Навсегда! В эту свою школу, где из них сделают послушных солдат. Они не будут знать, что такое смеяться без оглядки. Не будут знать, что такое любить и бояться по-настоящему. Они станут винтиками. Функциональными, сытыми, мёртвыми внутри.

Тереза, сидевшая рядом, потянулась к моей руке. Я отдёрнула.

— Не надо, — сказала я. — Не надо меня успокаивать.

Я обвела взглядом стол.

— Хавен строился не для того, чтобы просто выживать. Мы строили его, чтобы быть свободными. Физически. Эмоционально. Чтобы наши дети не боялись сказать то, что думают. Чтобы они жили, а не существовали. А вы… вы сидите здесь и говорите себе, что это нормально. Что это жизнь. Но это не жизнь. Это отказ от неё. Вы сами подписываете себе приговор — быть послушными, тихими, удобными. И детей своих туда же отдаёте.

Я смотрела на них. Они отводили глаза. Никто не сказал ни слова.

— Да пошли вы все, — сказала я.

Развернулась и пошла прочь. Не оглядываясь.

Я шла быстро, не оглядываясь. За спиной снова зазвучали голоса, звон посуды, чужой смех. Как будто ничего не случилось. Никто не окликнул. Никто не побежал за мной. Даже Кайден.

Я пошла к могиле Гая. Она была у стены главного корпуса, там, где когда-то мы хоронили его. Я села на землю, провела рукой по камню, который поставили вместо надгробия.

— Ты говорил, чтобы я берегла Хавен, — сказала я тихо. — А я не смогла. И теперь я здесь чужая. Они не ждут меня. Они выбрали его.

Ветер шумел в ветках. Я сидела, смотрела на камень, и внутри было пусто.

— Ты бы понял, — сказала я. — Ты всегда понимал.

Потом я поднялась. Водила взглядом по сторонам, не зная, куда идти. И случайно наткнулась на место, где забор сходился со скалой.

Я зашла в главный корпус. Через окно в дальней комнате вылезла к тому месту. И там, заросший кустами, увидела небольшой лаз.

Оглянулась. Меня не было видно.

— Прощай, Гай, — сказала я. — Спасибо за всё.

Я посмотрела на Хавен — на крыши, на дым из труб, на озеро, которое когда-то было нашим. Вдохнула последний раз этот воздух. И вылезла.

Лес встретил тишиной.

Я шла, не разбирая дороги, просто прочь. Прочь от столов, от лиц, от рук Кайдена на моём колене, от пустых глаз Рейна. В груди всё кипело. Я хотела кричать. Хотела плакать. Не могла ни того, ни другого.

Я не знала, куда иду. Не знала, что буду делать. У меня не было ни оружия, ни еды, ни плана. Я просто шла. Я думала о том, как Рейн сказал: «Твоё место рядом с ним».

У меня не было места. Нигде.

Стемнело. Я села на упавшее дерево, обхватила колени руками. В лесу было тихо. Ни погони. Ни голосов. Никто не искал меня.

Я сидела, смотрела в темноту. Внутри было пусто. Они не пошли за мной. Не окликнули. Я была им не нужна. Никому.

Я даже оружия не взяла. Если нападут хрипящие — мне нечем защищаться. Я подумала об этом и не испугалась. Может, так даже лучше. Может, это единственный выход.

Я поднялась. Пошла дальше.

И тут услышала сирену. Громкую, тянущуюся, которая разрывала ночную тишину. Со стороны Хавена.

Сердце ухнуло. Значит, всё-таки ищут. Не потому, что я им нужна. Потому что я сбежала. Потому что Кайден не может позволить себе потерять игрушку.

Я ускорила шаг. Потом побежала. Сзади, ещё далеко, послышались голоса, топот, треск веток. Погоня.

Я свернула с тропы, нырнула в густые заросли, прижалась к земле. Замерла, стараясь дышать тихо. Мимо пробежали люди. Я видела их силуэты между деревьями — и солдат в чёрной форме, и своих. Те, кто когда-то шёл за мной. Теперь они шли за Кайденом.

Я ждала, пока голоса стихнут. Потом вылезла из укрытия и побежала дальше.

Не знала, куда. Просто в темноту, подальше от них. Ноги болели, в груди жгло. Но я бежала.

Я бежала, спотыкалась, поднималась, снова бежала. Ветки хлестали по лицу, ноги скользили на мокрой траве. Я не чувствовала боли. Только страх. Не перед ними. Перед тем, что они поймают меня и вернут туда, где я нужна только ему.

И когда я уже думала, что ушла, что они меня не найдут, передо мной из темноты выросла фигура.

— Оливия, не надо. Вернись.

Лео. Я узнала его голос. Он стоял на тропе, преграждая путь.

— Уйди, — выдохнула я.

— Пожалуйста, — сказал он. — Вернись.

Я оббежала его. Он не стал хватать. Только крикнул вслед:

— Оливия!

Я бежала дальше. И тут же выскочила на Терезу. Она стояла у дерева, тяжело дыша, растрёпанная.

— Оли, не убегай, — сказала она. — Ты нужна нам. Ему.

Меня передёрнуло.

— Ты не понимаешь, — сказала я, остановившись перед ней. — Я не могу вернуться. Не могу быть там. С ним.

Тереза покачала головой.

— Ты должна, Оливия. Ради всех нас. Ради себя.

Я смотрела на неё. В её глазах была усталость. И что-то ещё — то, что я не хотела видеть. Смирение.

Я оббежала её. Она схватила меня за руку.

— Оли, подожди!

Я вырвалась, толкнула её плечом, она охнула, оступилась, но удержалась на ногах.

Я рванула вперёд и через несколько шагов наткнулась на Рейна.

Он стоял на тропе, не двигаясь. Смотрел на меня. В темноте я не видела его глаз, но чувствовала его присутствие. Чужое, холодное.

— Отойди, — сказала я.

— Оливия, — его голос был ровным, спокойным. — Ты не понимаешь. Возвращайся. Так будет лучше. Тебе. Нам.