Живые

Вокруг собирались другие — кто-то вышел на шум, кого-то разбудили. Кто-то всхлипнул, кто-то протянул руку, коснулся, чтобы убедиться.

— Жива, — повторяли они. — Жива.

Их радость была настоящей. Но в ней было что-то ещё. Что-то, что я не могла понять. Они обнимали меня, но их объятия были быстрыми, нервными. Они улыбались, но их глаза бегали, не встречаясь с моим взглядом. Как будто они ждали чего-то. Или боялись.

— Как ты выбралась? — спросила Тереза, оглядываясь через плечо. — Ты одна?

— Я сбежала, — сказала я. — Одна.

Она побледнела. Я видела, как её лицо меняется — радость уходит, остаётся что-то другое. Страх. Не за себя.

— Оливия, — сказала она. Голос ровный, спокойный, но я чувствовала, как ей тяжело даётся это спокойствие. — Зачем ты вернулась?

— Как зачем? — я не поняла. — Вы здесь. Я...

Я замолчала. Не знала, что сказать. Спасти? Увести? У меня не было ни оружия, ни плана, ни даже места, куда идти. Я просто приехала, потому что не могла больше сидеть в незнании.

Она посмотрела на остальных. Генри опустил глаза. Женщины отступили назад. Кто-то покачал головой — медленно, тяжело.

— Оливия, — сказал Генри. — У нас всё хорошо. Мы... мы живём.

— Живёте? — я смотрела на него, не веря. — Он захватил Хавен. Он пытал вас. Он...

— Он дал нам работу, — перебила Тереза. Голос её стал твёрже, как будто она заучила эти слова. — Дети в порядке. Мы не голодаем. Никто нас не трогает.

— Ты говоришь так... — я не могла подобрать слово. — Как будто вы...

— Как будто мы приняли? — она посмотрела мне в глаза. — Да. Приняли.

Я смотрела на неё. На них. На лица, которые я знала, которым доверяла. Они смотрели на меня с чем-то, что я не могла вынести. Не с предательством. Не со страхом. С чем-то тяжёлым, безнадёжным, что было хуже любого предательства.

Они врали. Я не знала, о чём, но я видела это. Они врали не себе — они врали мне.

— Рейн, — выдохнула я. — Где Рейн?

Тереза мотнула головой в сторону кузницы. Оттуда доносился ровный, тяжёлый стук молота.

— Он там. Работает.

Я пошла к кузнице. Люди расступались передо мной, но никто не пошёл следом. Я слышала, как за спиной воцаряется тишина. Как будто они боялись того, что будет дальше. Или того, что я узнаю правду.

Кузница стояла у самой воды. Дверь распахнута. Изнутри доносился ровный, тяжёлый стук — тот самый, что я слышала, когда шла через двор. Металл о металл. Раз за разом. Без остановки.

Я вошла.

Внутри было темно, только горн светился багровым в углу. У наковальни стоял Рейн. Спиной ко мне. Его плечи двигались в одном и том же ритме — поднять, опустить, поднять, опустить. Размеренно. Без пауз.

— Рейн, — сказала я.

Молот замер. Он обернулся.

И я увидела его лицо. На долю секунды — прежде чем он успел спрятать — на нём было всё. Радость. Облегчение. Боль. Желание броситься ко мне, обнять, убедиться, что я настоящая, что я жива.

А потом это исчезло.

Он сжал челюсть. Выпрямился. И лицо его стало чужим. Гладким. Пустым. Как будто кто-то стёр с него все чувства, оставив только ровную, безжизненную поверхность.

Он смотрел на меня, и в его глазах не было ничего. Ни тепла. Ни тоски. Ни даже той вечной усталости, которую он никогда не показывал, но я всегда видела.

— Оливия, — сказал он. Голос ровный, спокойный. — Ты пришла.