Живые

Он молчал. Резал мясо. Я чувствовала его взгляд на своих руках, на своём лице. Он ждал. Проверял.

Я не подняла головы.

Когда он поднялся из-за стола, я всё ещё смотрела в тарелку. Он остановился рядом. Его рука легла на моё плечо — тяжело, собственнически.

— Ты справишься, — сказал он. — Они справятся. Дети привыкают быстрее взрослых.

Он вышел. Дверь закрылась.

Я сидела, чувствуя, как его пальцы всё ещё горят на моём плече. Как внутри всё дрожит от ярости.

Я поднялась. Схватила тарелку. Швырнула в стену.

Грохот разнёсся по комнате. Осколки посыпались на пол.

— Ублюдок, — прошипела я. — Чудовище.

Я стояла, тяжело дыша, глядя на разбитую посуду. Осколки рассыпались по тёмному полу. Как то, что он сделал с Хавеном. Как то, что он сделает с детьми.

Он забирает их. Всех. Чтобы сделать из них таких, как он. Таких, какой я когда-то не стала.

Я закрыла глаза. Сжала кулаки.

Я должна была выбраться. Не ради себя. Ради них..

На следующее утро он ушёл рано, оставив меня одну.

Я сидела у окна, смотрела на серое небо и прокручивала в голове одно и то же. Детей забирают. Счёт идёт на дни. Если я не выберусь сейчас — будет поздно.

Я начала действовать.

Подслушивала разговоры, запоминала обрывки, складывала в голове карту Фортиса. Следила, кто куда ходит, когда меняются караулы, какие двери не запираются. Но ничего, что помогло бы выбраться.

Ирма была другой.

Главная экономка. Женщина с лицом, которое ничего не выражало, и глазами, которые всё видели. Она не отводила взгляда, когда я оказывалась рядом. Не доносила. Но и не заговаривала первой. Просто молчала и делала свою работу.

Я пробовала заговаривать с ней. Сначала нейтрально — о еде, о расписании. Она отвечала односложно, не поднимая глаз. Но в её молчании не было страха — только усталость. И это было важно.

На третий день я решилась.

Она зашла убрать комнату. Я подошла к двери, убедилась, что в коридоре никого. Вернулась. Встала напротив.

— Ирма.

Она подняла голову. В её глазах было что-то — я не могла разобрать.

— Вы видели, как меня привели сюда, как меня запирали. Как я сбежала. Вы видели, что здесь происходит. Все эти годы.

Она молчала. Не опускала взгляд.

— Теперь он забирает детей. Детей Хавена. Тех, кого я защищала. Их отправят в вашу школу. Вы знаете, что с ними там делают. Вы знаете, кем они выйдут. Если выйдут.

Я говорила быстро, тихо, боясь, что меня услышат за дверью. Боясь, что она встанет и уйдёт, не дослушав.

— Я не прошу за себя. Я прошу за них. Если я останусь — ничего не изменится. Он будет делать что хочет, а я буду сидеть в этой комнате и смотреть, как он ломает их. Одного за другим.

Я замолчала. Внутри всё дрожало. Я сказала всё. Если она сейчас уйдёт и ничем не поможет — я не знала, что буду делать дальше. Но хотя бы она знала. Хотя бы кто-то знал.

Ирма смотрела на меня долго. Так долго, что я уже решила: всё, я проиграла. Сейчас развернётся и уйдёт. А может, пойдёт к нему.

Она ничего не сказала. Просто вышла.

Но перед тем, как закрыть дверь, она задержалась на секунду. Посмотрела на меня — не как на хозяйку, не как на пленницу. С пониманием. Как на ту, кто делает то, на что у неё самой не хватило бы сил. Или, может, на ту, кто когда-то уже делала это — и у неё получилось.

Дверь закрылась.

Я осталась одна. Сердце колотилось. Я не знала, поможет ли она. Но в её взгляде было что-то, чего я не видела раньше. Не надежда. Что-то другое. Может, память о том, что я уже сбегала отсюда однажды. Может, вера в то, что получится снова.

На следующее утро он снова ушёл рано.

Ирма вошла с подносом. Поставила на стол. Принялась поправлять постель — медленно, тщательно. Я сидела в кресле, не глядя на неё.

Уходя, она задержалась у двери. Я услышала глухой стук — металла о коврик. Обернулась.

Она уже выходила. Спина прямая, шаги бесшумные. Не оглянулась. Не извинилась. Просто закрыла за собой дверь.

Я подошла. На коврике лежал ключ. Тяжёлый, с красно-чёрной биркой. Рядом — сложенный клочок бумаги.

Я развернула. Тонкий почерк, торопливый, но чёткий: «Восточная стена. Аварийный выход. Тоннели выведут к реке».

Ни подписи. Ни имён.

Я сжала ключ в кулаке. Холодный металл жёг ладонь.

Это могла быть ловушка. Должна была быть. Но если ловушка — он бы не стал использовать Ирму. Он бы пришёл сам. Или прислал кого-то, кому я точно не поверю. А Ирма... Ирма была единственной, кто не отворачивался, когда я спрашивала о детях.

Детей забирают. Счёт идёт на дни. У меня нет времени проверять.

Я спрятала ключ под матрас, записку сунула за голенище. Села в кресло.

Буду ждать темноты.

К вечеру он лёг, как всегда. Я лежала рядом, чувствуя его дыхание, и ждала. Ждала, когда оно станет ровным, глубоким. Подождала ещё. Потом, бесшумно, как учили когда-то, выбралась из кровати.

Я действовала быстро, не давая себе времени на раздумья.

Ключ подошёл к замку потайной двери в глубине старого склада белья. Дверь открылась беззвучно. Я замерла на пороге, прислушиваясь. Тишина. Слишком идеальная.

Дренажный тоннель пах сыростью и плесенью, но был сухим. Я пошла в темноту на ощупь, держась рукой за стену. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его услышат наверху.

Через час я выбралась наружу, в заросли у ручья. Ночь была безлунной — идеальная для побега. Или для ловушки.

Я не ждала, чтобы проверить. Побежала к дороге.

Мне нужен был транспорт. Пешком до Хавена — сутки, если не останавливаться. У меня не было суток. Детей забирают.

У развилки я нашла брошенный грузовик — старый, ржавый, с открытым кузовом. С виду стоял здесь не первый день.

Я влезла в кабину, сломала замок зажигания заточкой. Мотор чихнул раз, другой — и завёлся. Слишком легко для такого старья. Слишком быстро.

Навык из старых времён, когда мы таскали у Фортиса горючее. Но тогда машины не заводились с первого раза.

Я выехала на дорогу, фары не включала.

Слишком гладко. Слишком легко. Ключ подошёл, дверь была смазана, машина ждала. Всё складывалось так, будто кто-то ждал моего побега. Или готовил ловушку.

У меня не было времени проверять.

Я вела машину в темноте, дорога прыгала под колёсами, ветер хлестал в лицо. Мыслей не было — только одно: успеть. Забрать детей. Вернуться. Или не вернуться. Не важно.

Рассвело, когда я выехала на опушку и увидела внизу, у воды, знакомые очертания.

Хавен.

Я заглушила мотор, выскочила из кабины. Ноги подкашивались.

Почти дома.

Но я не пошла прямо к воротам — сначала залегла в кустах на склоне, наблюдая.

Хавен выглядел... как всегда. Дымились трубы, слышались голоса, где-то блеяла коза. Внизу уже кто-то возился во дворе: женщины к козам, мужики к печам. Кто-то нёс воду, кто-то тащил дрова. Всё как всегда. Ни солдат, ни охраны.

Слишком нормально. Слишком спокойно.

Я ждала. Всматривалась. Искала хоть что-то, что объяснило бы, почему они не выглядят как те, кто пережил плен.

Ничего не нашла.

Тогда я решилась. Спустилась к потайной калитке у скал — ту, что мы с Генри когда-то сделали на случай, если основные ворота заблокируют. О ней знали только свои.

Калитка была приоткрыта, щеколда сломана. Я замерла на пороге. Внутри — тишина. Никто не крикнул, не бросился ко мне.

Я проскользнула внутрь.

Меня заметили не сразу. Первой подошла Тереза — она всегда вставала рано. За ней Генри, кто-то из женщин, кто топил печи.

— Оли! — Тереза бросилась ко мне, схватила за плечи. — Ты жива!

Её глаза блестели. Я обняла её, чувствуя, как она дрожит.