Живые

Глава 25

Первые дни после того, как я перестала сопротивляться, я почти ничего не помню. Когда просыпалась, когда засыпала — всё смешалось. Еда, вино, его руки, его дыхание. Я была в тумане. Не пыталась выбраться. Не могла.

А потом туман начал рассеиваться.

Сначала я заметила, что голова перестала гудеть по утрам. Потом — что могу додумать мысль до конца, не теряя её на полпути. Потом — что вечером не валюсь в сон мгновенно, а сижу с открытыми глазами и смотрю в потолок.

Я не понимала, что происходит. Думала, что привыкла. Что тело адаптировалось к новой жизни. Что это я стала сильнее.

Я ошибалась.

На четвёртый или пятый день — я перестала считать — я проснулась и почувствовала, что голова ясная. Не «яснее, чем обычно». Ясная. Как до плена. Как в Хавене.

Я сидела на кровати, вглядываясь в царапины на подоконнике, и пыталась собрать себя заново.

Мысли возвращались медленно, с трудом. Я прокручивала последние дни — или недели? — и натыкалась на пустоту. Почему я не думала о Хавене? Почему не пыталась выбраться раньше? Почему моё тело откликалось на него так, что я теряла волю?

Я вспомнила, как меня клонило в сон после еды. Как вино ударяло в голову слишком быстро, слишком сильно. Как мысли расплывались, стоило мне задуматься о побеге.

И холод пробежал по спине.

Это была не я. Это было что-то в еде. В вине. Он делал меня слабой. Усыплял волю.

Я не знала, что именно, не могла доказать. Но тело помнило. И разум, выбираясь из тумана, наконец-то сложил два и два.

Он подсыпал мне что-то. Всё это время.

Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони.

Он лишил меня выбора. Он сделал меня послушной. Он заставил меня хотеть его, потому что в тумане я не понимала, чего хочу на самом деле.

Я ненавидела его.

Но хуже было другое.

Я ждала, что сейчас, когда туман рассеялся, ненависть выжжет всё остальное. Что я перестану думать о его руках, о его губах, о том, как его пальцы двигались по моему телу. Что я смогу приказать себе забыть, как моё тело выгибалось под ним, как я хотела, чтобы он не останавливался.

Я ждала.

Ничего не случилось.

Я помнила всё. Каждое прикосновение. Каждый взгляд. Каждый раз, когда его дыхание сбивалось, а пальцы дрожали от напряжения. Я помнила, как моё тело горело под его руками. Как я засыпала в его объятиях и просыпалась там же.

И это не исчезло.

Я сидела на кровати, сжимая простыни, и чувствовала, как внутри меня смешиваются ненависть и желание. Чистая, белая, всепоглощающая ненависть к тому, что он сделал. И желание — грязное, стыдное, невыносимое — которое не ушло вместе с туманом.

Я ненавидела его. Я хотела его. Я не знала, что хуже.

В тот день он пришёл, как обычно. Сел в кресло, развернул карты. Я сидела на кровати, смотрела на него.

Он поднял голову. Посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — я не успела понять что.

— Ты выглядишь иначе, — сказал он.

— Да неужели, — ответила я. Голос был ровным, спокойным.

Он замер на секунду. Я не отвела взгляда. Потом он усмехнулся — коротко, одними губами — и вернулся к картам.

Я смотрела на его руки. Те самые, которые держали меня ночами. Которые забрали мою одежду. Которые скользили по моему телу, пока я не могла сопротивляться.

Он чувствовал мой взгляд. Я знала. Но не поднимал головы.

Дни шли. Туман не возвращался.

Я больше не проваливалась в сон после еды. Не теряла мысль на полпути. Могла думать о Хавене, о Рейне, о своих людях — и эти мысли не расплывались, как раньше. Они были острыми, болезненными, живыми.

Я не знала, что с ними. Не знала, живы ли они. Где Рейн. Что стало с Хавеном. Каждую ночь я лежала неподвижно, чувствуя его дыхание на своей шее, его руку на своём животе. Ждала, когда он уснёт. А потом, в темноте, с открытыми глазами, прокручивала в голове последние минуты перед пленом: как нас зажали в штольне, как убивали моих людей, как меня ударили прикладом, и всё погасло.

А потом я очнулась здесь. В его комнате. В его кровати.

Я не знала, сколько их пытали. Не знала, где они сейчас. Не знала, есть ли они вообще.

Я должна была узнать.

Я стала вести себя иначе.

Раньше я просто присутствовала — на совещаниях, в столовой, в коридорах. Он водил меня под руку, представлял как «свою жену», а я молчала, кивала, делала лицо пустым. Теперь я слушала.

Люди говорили при мне осторожно, но не все. Кто-то забывался, кто-то не считал нужным скрывать. Я впитывала каждое слово, складывала в голове карту того, что происходит за стенами Фортиса.

Хавен. О нём говорили в прошедшем времени.

— …после того, как там всё…

— …тишина там теперь…

— …Кратос сам туда ездит, следит…

Я слушала, не выдавая себя. Лицо оставалось пустым. Руки не дрожали. Я улыбалась, когда нужно было, смотрела в глаза, когда нужно было, и внутри меня всё кипело.

Хавен пал. Что стало с теми, кто там был — я не знала.. И никто не говорил о Рейне.

Я пробовала спрашивать. Невзначай. У солдат в коридоре, у прислуги, у охранников.

— Тот поселок на севере, Хавен… Что там теперь?

— Порядок, — отвечали мне. — Всё под контролем.

— А люди? Те, кто там жил?

— Не могу знать.

— А Кратос туда ездит? Я слышала…

— Не положено говорить.

Они замолкали, опускали глаза, находили себе занятие. Я не настаивала. Но каждый раз, когда они замолкали слишком быстро, я понимала: они знают больше. Им сказали молчать.

Я знала, что это риск. Если кто-то донесёт, что я расспрашиваю, он поймёт, что я не смирилась. Но я не могла больше сидеть в незнании.

Я должна была узнать.

Я ждала. Наблюдала. Искала слабое место.

Но каждую ночь, когда он ложился рядом и клал руку на мой живот, всё это отступало. Я чувствовала, как внутри всё сжимается. Как дыхание сбивается. Как хочется прижаться к нему, повернуться, прикоснуться.

Я ненавидела себя за это.

Но теперь, с ясной головой, я могла признать: это не исчезнет. Туман ушёл, а желание осталось. Он встроил себя в моё тело так глубоко, что я не могла отделить одно от другого. И это была не химия. Это было что-то другое. Что-то, что он поселил во мне задолго до того, как начал подсыпать в еду.

В гараже. В те годы, когда я училась не бояться его.

Я не знала, что с этим делать. Знала только одно: я должна найти способ выбраться. Узнать, что с Рейном. Убедиться, что мои люди живы.

А потом решить, что делать дальше.

И пока я ждала, я играла свою роль. Улыбалась. Кивала. Спала в его кровати. Чувствовала его руки на своём теле.

И ждала.

Спустя пару дней он заговорил о детях.

Он произнёс это за ужином, будто речь шла о плане ремонта. Нож в его руке ровно, методично разделывал мясо.

— Следующий этап — перевод детей Хавена в нашу школу. Тут они быстрее научатся тому, как устроен мир. Чем дольше они остаются в своих гнёздах — тем больше шансов, что повторят судьбу родителей.

Я замерла. Кусок хлеба застрял в горле.

Дети Хавена. Те, кого я защищала все эти годы. Их смех, их доверчивые глаза — всё это он собирался поместить в каменные стены фортисовской школы.

Фортисовская школа — это не учёба. Там из детей выбивают всё личное, всё живое. Учат не думать, а подчиняться. Не выбирать, а выполнять. Тех, кто не вписывается, отбраковывают — в штрафники, в коллекторы, в расход. Остальные становятся винтиками. И считают это нормальным.

Я не ответила. Не посмела. Любая реакция — ярость, слёзы, мольба — дала бы ему рычаг. Показала бы, куда бить дальше.

Я опустила глаза в тарелку. Сжала ложку так, что костяшки побелели. Ненависть закипала во мне, готовая вырваться наружу. Я сглотнула её вместе с безвкусной едой.