Живые

— Ты уверена?

Он ждал. Я молчала. Потом он отпустил мой подбородок, провёл ладонью по моим волосам — жестко, собственнически, почти нежно. Я замерла.

— Иди, — сказал он.

Я не двинулась. Он развернулся к офицерам.

— У вас дел нет?

Они быстро разошлись. Он пошёл за ними. Коридор опустел.

Я стояла одна.

Щека горела там, где он держал меня. Волосы — там, где провёл рукой, когда отпускал. Я ненавидела его. И себя — за то, что назвала его по имени. За то, что хотела, чтобы он обернулся. За то, что он обернулся. За то, что его пальцы были на моём лице, и я не хотела, чтобы он убирал их. И за то, что замолчала.

Я вернулась в комнату.

Прошла мимо зеркала — и увидела себя. Брюки, рубашка, которые были на мне в тот день, когда он забрал Хавен. Ткань уже выцвела, но всё ещё пахла — домом, Рейном, той жизнью, которую он отнял. Я специально носила их. Каждое утро надевала, как напоминание: я не его, я та, кем была до него.

Села в кресло. Смотрела в темноту за окном.

Есть не хотелось. Я пила воду. Ждала.

Утром четвёртого дня дверь открылась без стука.

Он вошёл с подносом. На две персоны.

Я не повернула головы. Слышала, как он поставил еду на столик. Как сел на край кровати. Как начал есть — медленно, методично, не торопясь.

Я смотрела на царапины на подоконнике. Старые. Новые. Его пальцы оставили их, когда он ждал здесь. Когда я была в Хавене и думала, что свободна.

Ложка звякнула о пустую тарелку. Тишина. Шаги.

Он опустился на корточки перед моим креслом. В руке — вторая тарелка. Каша. Хлеб. Яблоко.

Я смотрела мимо него, в стену.

— Три дня, — сказал он. — Ты не ела три дня.

Я молчала.

Он поставил тарелку на пол. Взял меня за запястье. Я дёрнулась — он сжал. Пальцы горячие, грубые. Медленно повёл рукой вверх — от запястья к локтю, от локтя к плечу. Я замерла. Моё тело вспоминало его раньше, чем я успевала приказать ему забыть.

— Теперь будешь есть.

Его пальцы добрались до шеи. Скользнули выше, к челюсти, к губам. Нажали — не больно, достаточно, чтобы я ощутила. Мои губы приоткрылись. Я не хотела. Они открылись сами.

Он взял ложку, зачерпнул. Поднёс.

Я сжала челюсти.

Он ждал. Я не открывала.

Тогда он отставил ложку. Ладонь легла на мой затылок — жёстко. Пальцы впились в волосы. Он потянул назад, заставляя запрокинуть голову. Его лицо нависло сверху.

— Открой рот, — сказал он тихо.

Я открыла.

Он кормил меня медленно. Ложка за ложкой. Я ела, чувствуя, как его пальцы сжимаются на затылке, не давая отстраниться, как его дыхание касается моего лица, как его взгляд впивается в мои губы.

Каша. Хлеб. Яблоко.

Когда тарелка опустела, он не убрал руку. Провёл большим пальцем по моей нижней губе — влажной, горячей. Я вздрогнула. Внутри что-то дёрнулось. Я ненавидела это. Ненавидела, что он всё ещё может заставить моё тело откликаться.

Он наклонился ближе. Я чувствовала его дыхание, его рот в миллиметре от моих губ.

— В следующий раз не заставляй меня кормить тебя силой, — сказал он. — Мне это нравится. Слишком нравится.

Он поднялся, забрал поднос, вышел.

Я сидела в кресле, прижимая пальцы к губам. Чувствовала его руки на своём теле. Свой пульс — слишком быстрый. Своё дыхание — слишком тяжёлое.

Щека всё ещё горела. От его пальцев. От его губ в миллиметре от моих.

Я посмотрела в зеркало. Брюки, рубашка. Та, кем я была.

Но в глазах уже было что-то другое. То, что он поселил там, когда кормил меня, касался моих губ, смотрел так, что я забывала дышать.

Я ненавидела его.

Я ненавидела себя за то, что он всё ещё мог заставить меня чувствовать.

В следующие дни он приходил с платьями.

Каждое утро — новое. Тёмно-синее, серое, чёрное. Он оставлял их на кровати, молча, не глядя на меня. Я молчала в ответ. Надевала свои брюки, свою рубашку, ту, что была на мне в Хавен. Смотрела на платья, сложенные на кровати. Не трогала.

Он не настаивал. Не говорил ни слова. Забирал ненадеванные платья вечером, оставлял новые утром. Мы играли в молчаливую игру, в которой слова были не нужны.

Я думала, что выигрываю.

На третий день он вошёл, бросил на кровать очередное платье — тёмное, с длинными рукавами. Я уже была одета. В свои брюки. В свою рубашку. Мою одежду. Единственное, что у меня осталось от той жизни.

Он посмотрел на меня. На мою одежду. На платье, которое лежало на кровати нетронутым. Потом перевёл взгляд обратно.

— Сними, — сказал он. — Надень это.

— Нет.

Он подошёл. Я отступила. Он сделал ещё шаг. Я упёрлась спиной в стену. Он остановился вплотную, упёрся ладонями в стену по обе стороны от моей головы. Я чувствовала его дыхание, его тепло. Моё тело напряглось.

— В Хавене ты носила что хотела, — сказал он. — Теперь ты здесь. И одеваться будешь так, как я хочу.

Я сжала кулаки.

— Я не буду носить твои платья.

Он наклонился. Его губы почти касались моего уха.

— Я могу снять с тебя эту одежду сам. Прямо сейчас. И ты не сможешь меня остановить.

Я замерла. Его рука легла на мою талию, скользнула под край рубашки. Я чувствовала его пальцы на своей голой коже. Они были горячими. Я вздрогнула — резко, всем телом.

Он ждал. Я смотрела в его глаза. В них не было злости. Было ожидание. Терпеливое, бесконечное, невыносимое.

— Переодевайся, — сказал он. — Я подожду.

Он отошёл к двери, скрестил руки на груди. Я смотрела на него. Он смотрел на меня. Я ненавидела его. Ненавидела себя за то, что мои пальцы потянулись к пуговицам. За то, что я расстегнула их. За то, что сняла рубашку при нём.

Он смотрел. Не отводил взгляд. Смотрел на мои плечи, на ключицы, на грудь, прикрытую тонкой тканью. Моя кожа горела. Я чувствовала его взгляд как прикосновение.

Я натянула платье. Он покачал головой.

— Брюки.

— Нет.

Он подошёл. Я попятилась — он схватил меня за пояс брюк. Дёрнул. Пуговица отскочила, ткань поползла вниз. Я вскрикнула, попыталась оттолкнуть его — он прижал меня к стене, его бёдра вжались в мои. Я чувствовала его тело через тонкую ткань платья, через его брюки. Он был твёрдым. Горячим.

— Ты хочешь сопротивляться? — его голос был низким, хриплым. — Сопротивляйся. Мне нравится.

Я замерла. Он ждал. Я не двигалась. Тогда он отпустил меня, отступил на шаг. Брюки упали на пол. Я стояла перед ним в одном платье. Босая — ботинки я сняла вчера вечером и больше не надевала.

Он оглядел меня. Медленно. С головы до ног. Я чувствовала его взгляд на своих ногах, на бёдрах, на груди, на губах.

Потом его взгляд упал на пол. На мои брюки. На рубашку, которую я бросила на кресло.

Он наклонился, поднял их. Сложил. Я смотрела, как его руки — те самые, которые только что были на моём теле — аккуратно сворачивают мою одежду. Ту, что пахла Хавеном. Ту, что я носила каждый день, чтобы не забыть, кем я была.

— Что ты делаешь? — мой голос сорвался.

Он не ответил. Закончил складывать, зажал свёрток под мышкой. Посмотрел на меня.

— Молодец, — сказал он. — Я этого и хотел. Можешь носить брюки и рубашку. Но только те, что я тебе дам.

Он поднял мою одежду.

— Эти я забираю. Ты их больше не увидишь.

Он вышел. Дверь закрылась.

Я стояла посреди комнаты. В платье, которое он выбрал. Босая. С дрожащими руками. С пустотой в груди.

Он забрал мою одежду. Мою последнюю связь с Хавеном. С той, кем я была до него.

Я смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как что-то во мне обрывается.

Я ненавидела его. Но хуже было другое.

Когда он смотрел на меня, когда его руки касались моего тела — я не хотела, чтобы он останавливался.