Живые

Глава 24

Сознание возвращалось медленно, толчками. Сначала звук — тишина, слишком плотная, слишком густая. Потом ощущение — тело чужое, тяжёлое, ватное. Потом свет — тусклый, маслянистый, пробивающийся сквозь опущенные веки.

Я открыла глаза.

И сразу поняла, где я. Та же комната. Та же, что была до церемонии. Те же стены, тот же свет, тот же запах.

Он сидел в кресле у окна. Не двигался. Просто смотрел. Ждал.

Я села. Голова гудела, перед глазами всё плыло. Я пыталась собрать мысли, но они рассыпались, не складывались в картину. Маска. Его лицо. Обморок. Его руки — я помнила его руки, когда он меня поймал. А всё, что было до — церемония, зал, его голос — всё это было как в тумане. Как будто не со мной.

Он поднялся. Подошёл к кровати. Сел на край. Я почувствовала его тепло, запах — тот самый, из гаража, из другой жизни. Моё тело напряглось раньше, чем я успела это осознать.

— Кайден, — сказала я. Голос был хриплым, чужим.

— Кратос, — поправил он. Ровно. Без эмоций. — Для всех. И для тебя. Даже здесь.

Я смотрела на него. Всматривалась в его лицо, искала то, что помнила. Не находила.

— Что с тобой случилось? — спросила я. — Что ты сделал с собой?

— Не важно.

— Ты мне должен объяснить. Ты не можешь просто…

— Могу, — перебил он. — И не буду ничего объяснять. Не сейчас. Может, никогда.

В его голосе не было злости. Не было даже холода. Просто констатация факта. Как будто он говорил о погоде или о графике поставок.

Я сжала кулаки. В груди всё кипело. Ярость, что он сидит здесь и смотрит на меня пустыми глазами. Шок, что это вообще происходит. Облегчение — такое жестокое, что я ненавидела себя за него — что он жив. Понимание, почему всё это было таким личным. И ненависть. Чистая, белая, всепоглощающая.

— Ты не можешь просто взять и запереть меня здесь, — сказала я. — Не можешь делать вид, что ничего не было. Восемь лет. Восемь лет, Кайден.

— Кратос, — снова поправил он. — И могу. Уже сделал.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня. В его глазах не было ничего. Пустота.

— Теперь слушай, — сказал он. — Здесь, в этой комнате, делай что хочешь. Ненавидь меня. Молчи. Кричи. Всё что угодно. Но только здесь.

Он сделал паузу. Я молчала.

— За пределами этой комнаты ты — моя жена. Моя соратница. Все должны верить, что ты приняла новый порядок. Что ты на моей стороне. Улыбаться. Кивать. Молчать.

— Я не буду этого делать.

— Будешь.

— Нет, — я повысила голос. — Я не буду притворяться. Это тебе нужна эта игра, не мне. Ты хочешь, чтобы все думали, что я сдалась. Чтобы верили, что ты победил. Мне это не нужно.

Он наклонился ближе. Я чувствовала его дыхание на своей щеке. Мои пальцы вцепились в одеяло.

— Тебе нужен хоть какой-то рычаг, — сказал он. — Хочешь что-то изменить — будь рядом. Для этого нужно играть по правилам. Так что да, тебе это нужно.

Я смотрела в его глаза. В них не было злости. Не было торжества. Только холодная, абсолютная уверенность.

— Ты думаешь, я боюсь тебя? — спросила я. — Ты — Кратос. Тот, кого боятся в долине. Тот, кто стёр с лица земли целые поселения. Но ты не можешь заставить меня улыбаться. Не можешь заставить меня играть по твоим правилам. Можешь запереть. Можешь угрожать. Но я не буду делать это сама.

Он усмехнулся. Первая эмоция за весь разговор. От этой усмешки у меня по спине пробежали мурашки.

— Посмотрим, — сказал он.

Поднялся, направился к двери. На пороге остановился, не оборачиваясь.

— Отдыхай. Завтра начинается твоя новая жизнь.

Дверь закрылась. Я осталась одна.

Я сидела на кровати, смотрела в стену и пыталась дышать ровно. Внутри всё кипело. Потом я подошла к окну.

Царапины. Я провела пальцем по ним. Глубокие, неровные. Старые — те самые, что я рассматривала восемь лет назад, когда меня заперли здесь перед той свадьбой. Я тогда гадала, кто их оставил. Не знала.

Теперь знаю.

Рядом — новые. Россыпью. Свежие. Он сидел здесь. Ждал. Думал. Резал дерево ножом.

Я закрыла глаза. Восемь лет. Восемь лет я не понимала. Я была здесь, в этой комнате, видела эти царапины, чувствовала этот запах — и не поняла. Думала, что это просто комната. Место, где меня держат перед тем, как отдать чудовищу.

А это была его комната. Его. С самого начала.

Я ударила кулаком по подоконнику. Боль обожгла костяшки.

Всё было личным. Каждая деталь. Каждое слово. Каждое молчание. Он не просто запирал меня здесь. Он хотел, чтобы я увидела. Чтобы поняла. Чтобы начала складывать куски ещё до того, как он снимет маску.

Я не поняла. Я была слепа.

Я сжала кулаки. Смотрела на старые царапины. На новые. На свои пальцы, лежащие между ними.

Пазлы складывались. Всё, что он делал — каждый приказ, каждое убийство, каждый шаг — всё было про меня. Всё было про нас.

Я не знала, что с этим делать.

Он сказал: если хочешь иметь рычаг — будь рядом. Я поняла. Открытый бунт приведёт только к тому, что меня запрут в этой комнате. А тогда я ничего не увижу, не узнаю, не найду слабого места.

Значит, я буду рядом.

Я не буду улыбаться. Не буду играть любящую жену. Но и бунтовать не буду. Буду просто присутствовать. Молчать. Смотреть. Ждать.

Первые дни были испытанием, которого я не могла предвидеть.

За пределами комнаты я держалась рядом. Не улыбалась. Не кивала. Просто была там. Солдаты смотрели с подозрением, офицеры — с презрением. Я не обращала внимания.

Он вёл меня под руку, представлял как «свою жену», обсуждал дела Фортиса так, будто я была частью команды. Я не отвечала. Не кивала. Просто стояла рядом. Молчала.

Внутри всё кипело, но я держала лицо пустым.

В комнате я делала то же самое. Садилась в кресло у окна, смотрела в стену, не произносила ни слова. Он приходил, садился на стул напротив, читал бумаги, пил чай. Мы не разговаривали. Тишина между нами была плотной, вязкой, тяжёлой. Она давила. Она требовала, чтобы её нарушили.

Я молчала. Он молчал.

Я пила воду из-под крана в уборной. Есть не хотелось. Или хотелось, но я не позволяла себе признаться. Я не собиралась умирать. Я собиралась показывать, что могу выбирать. Что даже здесь, в его клетке, я могу сказать «нет».

Первый день он приносил еду дважды. Я не открывала. Стук — молчание. Шаги за дверью. Поднос забирали.

На второй день он пришёл вечером, сел на стул напротив, развернул карты. Я сидела в кресле, смотрела в стену. Он работал молча. Я молчала.

Ушёл. Еду оставил на столике. Я не притронулась.

На третий день я увидела его в коридоре. Он шёл навстречу, в окружении офицеров.

Восемь лет. Восемь лет я строила Хавен, училась жить без него, ненавидела его, оплакивала его. А он просто шёл по коридору, как будто ничего не изменилось.

— Кайден.

Имя, которое я только что выкрикнула, могло стоить кому-то многого. Но я не думала об этом.

Я слышала, что делают с теми, кто называет его Кайденом. Один солдат отправился в штрафную роту на месяц. Другого разжаловали. Люди шептались, что Кратос не прощает напоминаний о том, кем он был.

Он не остановился.

— Кайден! Стой!

Он остановился. Повернулся ко мне. В его глазах мелькнуло что-то — я не успела понять что. Он пошёл ко мне. Быстро. Я не отступила.

Он схватил меня за подбородок, резко задрал лицо вверх. Его пальцы впились в кожу — жёстко, показательно. Я почувствовала боль. Он наклонился, его лицо оказалось в сантиметре от моего.

— Попробуй назови меня так ещё раз, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только я.

Я смотрела в его глаза. В них не было ничего. Пустота. Я открыла рот, чтобы ответить. Его пальцы сжались сильнее.