Живые

С тех пор этот лоскут всегда был со мной. Я носил его на запястье, под рукавом. Как напоминание. О том, что я мог её удержать и не удержал. О том, что она выбрала свободу, а я — эту клетку. О том, что теперь я должен стать тем, кто сможет её вернуть. Или уничтожить.

Но её голос прорывался сквозь воспоминание. Я вынырнул.

А потом начался крик. Её крик. Тот самый, которого я ждал. Она сломалась на Терезе. Я услышал это по голосу — обрыв, где кончается сопротивление. В тот миг я понял: у неё есть сердце. И это её слабость. Моя победа.

Но когда я вошёл в камеру, увидел её — сжавшуюся, мокрую от слёз, с глазами, полными ненависти — я не почувствовал триумфа. Только омерзение. К себе. За то, что сделал. И за то, что знал: я сделаю это снова.

— Теперь я знаю, как тебя ломать, — сказал я. Это была правда. И проклятие.

Я оставил её в камере. А через несколько дней она вырвалась.

Она вырубила охранницу, выбежала во двор.

Я увидел её — полуголую, мокрую, дикую. В её глазах горело то, чему я сам её учил.

Всё смешалось во мне.

Ярость — ты моя. Ты не смеешь.

Страх — если она уйдёт сейчас, я не выдержу.

Желание наказать — за каждую ночь, за каждую улыбку, которую она дарила другому.

Желание защитить — её убьют. Своя же ярость убьёт её.

Она рванула к воротам. Я перехватил, прижал к себе. Она билась, царапалась, пыталась вырваться. Я чувствовал её — горячую, живую, дрожащую, и понимал: если бы я тогда, в гараже, просто запер её — она была бы сейчас здесь же. В Фортисе. Но с пустыми глазами. А теперь она была живой. Дикой. И ненавидела меня за это.

Я накинул на неё свою рубашку — чтобы никто не видел её такой. Не из заботы. Из чувства собственности. Она — моя. И никто, даже случайный взгляд, не имеет права на то, что принадлежит мне. Перекинул через плечо и понёс обратно. Она не перестала бороться ни на секунду.

И это было правильно. Если бы сдалась — я бы её возненавидел.

Я зашёл в душевую. Бросил её на кафель. Она упала, полотенце сползло. Я смотрел на неё. На её тело. В тот миг во мне сработало что-то древнее, животное, то, что я похоронил вместе с Кайденом.

Я мог взять её. Прямо здесь. И это было бы не насилием над врагом — это было бы возвращением того, что принадлежит мне. Моей собственности.

Она смотрела на меня. В её глазах не было страха. Был вызов. Чистый, непримиримый. Она не просила пощады. Она ждала, что я сделаю.

Я хотел её. Так, как не хотел никого и никогда. И ненавидел её за это. И себя — за то, что не могу позволить себе то, что хочу.

Я заставил себя остановиться. Взял себя в руки. Потому что если я возьму её сейчас — она умрёт. Не физически. Та, ради которой я затеял эту войну, исчезнет. Останется пустая оболочка. Как у тех, кого ломал мой отец.

Я отвернулся, швырнул ей одежду.

— Одевайся.

Она не поблагодарила. Я слышал, как она одевается за спиной. И думал: «Если бы ты знала, чего мне стоило не коснуться тебя».

Я вышел, оставив её в камере.

Я приказал привести её в комнату. Её принесли связанную, с мешком на голове. Она брыкалась, но силы были не равны. В комнату, где она провела несколько дней перед той свадьбой, восемь лет назад. Где царапины на подоконнике от моего ножа. Где запах, который она должна была узнать. Я хотел, чтобы она очнулась там. Чтобы начала складывать куски.

А потом была церемония.

Я мог надеть на неё белое платье. Как тогда, восемь лет назад. Как хотел отец — сделать из неё трофей, чистый лист.

Но платье было тёмным. Тёмно-синим, почти чёрным. Как вода в озере, где она училась быть сильной. Как ночь, когда она сбежала. Как пустота, которая поселилась во мне.

Я заказал его по её меркам. Я знал её тело лучше, чем она сама. Каждый шрам, каждую косточку. Это было не безумие. Это было признание: она не жертва. Она — моя единственная настоящая война.

Когда её вели по залу, я смотрел сквозь прорези маски. В её глазах была ненависть. Но не только. Там было и другое — любопытство. Она ждала развязки.

Я сжимал лоскут её платья. Он был со мной все эти годы. Единственная вещь, связывавшая меня с тем, кем я был.

Церемония была фарсом. Я знал это. Она знала. Все знали. Но это был мой фарс. Моя победа. Мой способ сказать ей: «Ты можешь ненавидеть меня. Но ты — моя».

А потом я снял маску.

Я видел, как её лицо меняется. Ненависть столкнулась с тем, что она, кажется, уже начала подозревать. Глаза расширились. Губы приоткрылись. Не страх. Обвал.

Она упала. Я поймал её.

Я держал её на руках, чувствуя её дыхание, тепло, запах. Я выиграл. Но в этой победе не было ничего, кроме пустоты. Потому что я получил её. Но потерял себя.

Всё, что я делал — каждый приказ, каждое убийство, каждую ночь в тишине — всё было ради этого. Ради того, чтобы она увидела меня. Без маски. Без брони. Без лжи.

И увидела.

И упала.

Я — Кратос. Я — та сила, которой боятся в долине. Та, чьё имя шепчут по ночам. Та, что стёрла Последний Причал и сломала Хавен.

Но в тот миг, когда я держал её на руках, я был просто Кайденом. Тем, кто учил её драться в гараже. Тем, кто выбрал Фортис вместо неё.

Я держал её и знал: теперь у меня есть всё, чего я хотел. И то, чего боялся больше всего.

Её саму. И её ненависть.