Живые

Я велел привести их ко мне.

Они стояли передо мной, бледные, с трясущимися руками. Я смотрел на них, и в их глазах читалась готовность к смерти.

— Вы боитесь. Это мешает вам работать, — сказал я. — Страх рационален. Дальше — научитесь с ним жить.

Я перевёл их к Рику. Он умел учить новобранцев не поддаваться панике.

По Фортису пронеслось: Кайден не карает за слабость. Он находит ей применение. Слух разошёлся быстрее, чем любой приказ о казни.

Но были вещи, которым я не мог найти применения. Вещи, которые просто случались. Как та атака, когда отец…

В тот день мы держали стену. Отец — в центре, я — на восточном фланге. Когда хрипящие пошли валом, центр начал проседать. Я рванул туда, но в этот момент на моём участке случился прорыв. Пока я отбивался, всё решилось.

Когда бой стих, и начали разбирать завалы, его тело нашли в стороне от ворот. Укушен. Но добили выстрелом в голову. Не наши. Чужой. Чистый, точный выстрел.

Я стоял над телом и знал. Это она.

Когда я вошёл в зал совета, все уже знали. Меня встретили молчанием. Взгляды — на меня. Ждали. Крика. Клятв. Ярости.

Я почувствовал пустоту. И облегчение. Холодное, чудовищное. Отец, который гробил систему своей паранойей, ушёл. И способ… Выстрел укушенному. Милосердие. От неё. От той, кого я учил стрелять.

Любовь, ненависть, вина, благодарность — всё смешалось в одно, что нельзя было выдержать. Я не мог это нести.

Кайден был слаб.

Кайден должен был умереть.

Я поднял глаза и сказал то, что от меня ждали. Не потому, что хотел. Потому что другого выхода не было. Система не терпит пустоты. Если не я — найдётся кто-то другой. Хуже.

Но внутри я решил: я больше не буду тем, кем был. Ни сыном. Ни солдатом. Ни живым напоминанием о том, что не смог защитить.

Я взял имя, которое придумал ещё тогда, в тишине после её побега. Кратос. Сила. Власть. Безликость. То, чем я должен был стать, чтобы не чувствовать.

В ту же ночь я вызвал оружейника.

— Мне нужна маска, — сказал я. — Без лица. Без эмоций. Просто поверхность, отражающая свет. Чтобы те, кто смотрит, видели в ней только своё отражение. И свою вину.

Маска, отлитая из тёмной стали, была готова через три дня. В первый раз, надевая её, я поймал своё отражение в полированном металле. Пустота. Идеально.

На следующее утро я вышел на плац. Солдаты выстроились. Я не стал кричать. Я говорил тихо, но так, что каждый слышал:

— Маркус был стеной. Стена пала. Сын Маркуса умер. Теперь есть только Кратос. Я — гарант нового порядка. Запомните это имя.

Я не повышал голоса. Я больше не угрожал. Я констатировал.

Я никогда не снимал перчатки на людях. Даже за едой. В долине шептались: «У него руки в крови, он их прячет». На самом деле я просто не хотел, чтобы кто-то видел старые шрамы. Следы уроков, которые преподавал мне отец. Но пусть думают про кровь.

Я выходил только в сумерках или на рассвете. Никогда — в полдень. Слух: «Кратос боится света, он не человек». На самом деле я просто использовал темноту. В темноте меня не ждали.

Однажды на ужине я зашёл в столовую. Никто не заметил моего прихода, пока я не заговорил. Я видел, как побелели их лица. Они не знали, сколько я уже стоял и слушал. Не знали, что я вообще могу быть там, где меня не ждут.

После этого в Фортисе перестали обсуждать приказы даже шёпотом.

Всезнание стало моим главным оружием. Неважно, что на самом деле я просто изучил все ходы, все комнаты, все пути. Важно, что они верили: у Кратоса есть глаза и уши везде.

Теперь, став Кратосом, я мог наконец взглянуть на свой давний «проект» — Хавен — без сантиментов.

Разведка приносила карты, доклады. «Поселение у озера. Название «Хавен». Растёт. Организованно. Лидер — женщина. Жестока к врагам, справедлива к своим».

Раньше, когда я ещё был Кайденом, я хотел, чтобы у неё получилось. Чтобы она доказала: можно быть сильным иначе. Но теперь Кайдена нет. Есть только Кратос. А для Кратоса её успех — не надежда, а угроза. Живое доказательство того, что я мог выбрать другой путь. И выбрал не его.

Я не могу этого оставить. Каждая её победа, каждый смех ребёнка у её озера — это вызов. Чем выше она взлетит, тем громче будет падение. Я должен её сломать. Не потому, что ненавижу. Потому что иначе то, что я сделал с собой, не имеет смысла.

Разведка докладывала о Хавене ровно, сухо: численность, запасы, укрепления. Я слушал, кивал, отдавал приказы. Всё шло по плану.

В тот день пришло донесение: на восточном берегу озера видели дикарей. Я выехал сам. Мы нашли их лагерь к вечеру. Взяли всех — десяток оборванцев, без нормального оружия, готовых на всё за паёк. Я приказал запереть их в старых складах. Ещё не знал зачем. Но чувствовал: пригодятся.

Когда возвращались, я заметил машину. Она выехала из Хавена и двинулась к старой дороге. В ней были она, Рейн, и ещё двое. Её люди. Я узнал их позже. Я приказал своим отойти, а сам поехал следом.

Они остановились в хижине на опушке. Я устроился неподалёку.

Ночью подошёл к окну. Она сидела у стола, рядом с ним. Рейн что-то говорил, она слушала. Потом улыбнулась. Расслабленно. Счастливо.

Я смотрел и чувствовал, как внутри всё сжимается. Это была не ярость. Это было другое. Она — моя. Моя боль, мой провал, моё самое долгое и противоречивое творение.

Я дал ей берег. Я очистил землю. Я указал ей путь. А она сидит и улыбается другому.

Я уже видел её однажды, тода на поляне у Тимбера. Она держала отца на прицеле. Могла убить. Не убила. Я думал — не решилась. Теперь я понял: она хотела, чтобы мы знали. Что она жива. Что она может нанести удар. Что она вернётся. Я мог её тогда забрать. Не стал. Почему — не знаю. Может, ещё надеялся.

Надеялся, что у неё получится. Что она докажет — можно быть сильной иначе. Теперь, глядя на неё рядом с этим кочевником, я понял: она доказала. И это хуже, чем если бы она проиграла.

Потому что теперь я должен её остановить. Не из мести. Не из долга. Война из стратегической стала личной.

Теперь я знаю, что делать. Я заберу у неё всё. Не потому, что хочу ей зла. Потому что другого выхода у меня нет.

Первым я стёр Последний Причал. Не просто уничтожил — сделал так, чтобы весть дошла до неё. Чтобы она знала: её бунт имеет последствия. И они идут по её следу.

Дикари, которых я взял тогда у озера, пригодились. Они сделали грязную работу. А я получил инструмент, который можно использовать снова.

Потом был Хавен. Точечные удары. Похищения. Не смерть — демонстрация. Я показывал, что знаю всё. Каждый их шаг, каждый план. Что у них нет секретов от меня.

И финальный акт — Рейн. Живой. Страдающий. Рычаг, через который я добьюсь от неё полной капитуляции. Не только физической. Душевной.

Я привёз её в Фортис не как пленницу. Как возвращённую собственность. Как доказательство: от меня не сбегают.

В первый же день я пришёл к ней в камеру. Я задавал вопросы, на которые мне не нужны были ответы. Тайники, склады, запасы. Я знал всё это. Но мне нужно было, чтобы она сказала сама. Чтобы сдавала их по одному. Своими губами.

Я смотрел на её губы. Она молчала. Я наклонился и провёл пальцем по ним. Грубо. Собственнически. Кожа была сухой, горячей. Она дёрнулась, вжалась в стену, замотала головой, пытаясь стряхнуть моё прикосновение.

Я отдёрнул руку. Внутри всё кипело. Я хотел большего. Но маска была на месте. Я заставил себя отступить.

Потом я сидел в соседней комнате и слушал. Крики, удары, стоны. Я сжал лоскут её платья так, что костяшки побелели, и попытался уйти в другое время.

В ту ночь, когда все бросились искать, я пошёл туда, где она была. К забору, к дыре, через которую она пролезала. На ржавых прутьях колючей проволоки висел клок её платья. Белого. Свадебного. Я снял его, спрятал в карман. Чтобы никто не нашёл. Чтобы никто не понял, куда она ушла.