Живые

Я рывком распахнула её. За ней — двое. Молодые, незнакомые. Новички. Смотрели на меня, голую под мокрым полотенцем, и явно не понимали, что происходит.

Застигнутые врасплох, замерли на долю секунды. Этой доли хватило. Я, используя инерцию, низко пригнулась и с разворота врезалась плечом первому в живот, сбивая его с ног. Второй, опомнившись, рванулся ко мне, но я, не выпрямляясь, сделала подсечку. Он рухнул на бетон, тяжело ударившись головой. Первый, кряхтя, пытался подняться. Я, не раздумывая, нанесла ему резкий удар коленом в челюсть.

Хруст. Стон. Тишина.

Адреналин гнал вперёд. Я рванула к концу коридора, к прямоугольнику света. Свобода. Хоть на секунду.

Сердце колотилось, мысли путались, но ноги несли сами.

Я выскочила во двор. Солнце ударило по глазам, пришлось зажмуриться. Когда проморгалась, оглядываясь, мелькнуло: Фортис. Те же стены, тот же воздух. Но мысль не успела сложиться.

Я наткнулась взглядом на Кратоса.

Он стоял в тени арки, в полусотне шагов, спиной ко мне. Разговаривал с кем-то. Я всмотрелась — сержант Грот. Тот самый, что отправлял людей в коллекторы. Пазлы начали складываться: Фортис, Грот, Кратос... Но мысль оборвалась.

Я перевела взгляд на его левую руку — без перчатки. И застыла.

На ней было что-то белое. Широкий лоскут ткани, намотанный вокруг ладони и запястья. Край свисал, колыхался на ветру — и в этом крае что-то блеснуло. Короткая, знакомая вспышка. Жемчуг. Тот самый, что был расшит по подолу моего платья.

Мой мозг, отказывавшийся верить в очевидное, выдал наложение картинок: ночь, забор, рывок, боль в бедре, белый клок на колючке, кровь…

Это было невозможно. Но это было оно.

Он не просто нашёл его. Он носил его на себе.

В этот миг я перестала дышать. Весь мой побег, вся боль, вся ненависть — всё схлопнулось в одну точку. В этот лоскут на его руке.

Этой доли секунды хватило.

Он закончил разговор, кивнул, начал разворачиваться — и его взгляд из-под маски нашёл меня. Не удивления. Не ярости. Только усталость. И лёгкий, едва заметный наклон головы. Будто он говорил: «Опять ты? Ну конечно».

— Она здесь, — прозвучал его ровный голос, и двор ожил.

Я рванула в сторону. Не туда, куда планировала — всё смешалось, шок сбил ориентиры. Из-за угла уже бежали двое. Я ушла от первого, второй схватил за руку — я вырвалась, ударила, рванула дальше. Но через несколько шагов налетела на него.

Он перехватил моё предплечье железной хваткой. Я дёрнулась — бесполезно. Край той самой ткани, холодный и грубый, прижался к моей коже.

— Не вовремя, Оливия, — проговорил он у меня над ухом. Голос ровный, но в нём проступило то, чего я раньше не слышала. Личное. Тяжёлое.

Я дёрнулась, пытаясь ударить, вцепиться в маску — он перехватил меня за запястье, сжал так, что кости затрещали. Я зашипела от боли, но не остановилась. Свободной рукой молотила куда достану — по груди, по руке, по боку. Он даже не пытался уклониться. Просто держал.

— Рубашку, — бросил кому-то.

Я продолжала бить, уже почти вслепую, на грани истерики. Всё равно, куда попасть, лишь бы не останавливаться.

Чьи-то руки протянули рубашку. Он, не отпуская моего запястья, накинул её мне на плечи, прижал, запахнул. Я рванулась — бесполезно. Попыталась ударить головой — промахнулась.

А потом он резко перекинул меня через плечо, как мешок.

— Пусти! — закричала я, забилась, заколотила кулаками по его спине, замолотила ногами. Один пинок коленом пришёлся ему по рёбрам так, что он слегка крякнул. Я рванулась вверх, пытаясь выпрямиться, выскользнуть — но он только сильнее прижал меня к себе, вдавил обратно, и понёс двери, ведущей к зловещему чёрному провалу.

Он не отнёс меня сразу в камеру. Он зашёл в ту самую душевую, бросил меня на мокрый кафель так, что я от боли выдохнула, и загородил собой выход.

На секунду воцарилась тишина. Я лежала на полу. Рубашка, которую он накинул на меня во дворе, сползла с плеча, оголяя ключицы. Полотенце, мокрое, сбившееся, еле держалось на груди — и провалилось между ног, открывая бёдра, но скрывая главное.

Я подняла голову и встретилась с ним взглядом.

Он смотрел на меня. Взгляд скользнул от моих глаз вниз — по шее, по открытым ключицам, ниже, туда, где полотенце еле прикрывало грудь, ещё ниже, к бёдрам, к тому, что между них. Задержался.

Я видела, как дёрнулся его кадык. Он сглотнул.

А потом его глаза снова встретились с моими.

Это длилось долю секунды. Но мне показалось — вечность.

И в этом взгляде, на одно мгновение, мелькнуло что-то плотское, тёмное, почти животное. Тут же задавленное, спрятанное глубоко. Но я успела увидеть.

Его перчатки сжались в кулаки. Он резко отвернулся, шагнул к груде моей грязной одежды, подхватил её и, не глядя, швырнул мне.

— Оденься. — Голос хриплый, сдавленный. Ярость, которую он давил в себе.

Я выдохнула. Сама не заметила, что затаила дыхание.

Встала. Натянула рубаху. Ноги дрожали, но стоять на них было легче, чем лежать и ждать. Он стоял спиной, напряжённый, плечи закаменели.

Через пару секунд обернулся. Маска непроницаема. Голос ледяной.

— Импровизированный побег. Драка. — Он произнёс это почти спокойно, но я слышала: бесится. — Неплохо для дикого зверя. Бессмысленно.

Я сжала кулаки, чтобы не видно было, как трясутся руки.

— Что с теми? В коридоре? — спросила. Голос сел, пришлось прочистить горло.

— В лазарете. — Он даже не смотрел на меня. — Жить будут.

Я выдохнула. Сама не поняла, почему мне это важно. Они же враги.

— В отличие от твоих, — добавил он и наконец перевёл взгляд. — Если продолжишь.

— Моих? — Я засмеялась, но смех вышел нервным, сбитым. — Ты их уже сломал. Я слышала, как они кричали за стеной. Слышала, как ты их... — голос дрогнул. — Ты вообще человек? Ты чувствуешь хоть что-нибудь?

Он наклонил голову. Будто рассматривал насекомое.

— А ты чувствуешь. И что это тебе дало? — Он шагнул ближе. — Ты орёшь, бьёшься, рвёшь на себе волосы — и где твои люди? В подвалах. А я делаю шаг за шагом — и мои в тепле и с едой. Кто из нас прав, Оливия?

— Не смей. Не смей сравнивать.

— Я не сравниваю. Я констатирую. Твой Хавен пал. Твои люди здесь. А я построил то, что ты не смогла удержать. И знаешь, в чём разница?

Я молчала. В горле стоял ком.

— Ты верила, что любовь спасёт. А я знаю: порядок спасает. Дисциплина. Контроль. — Он сделал ещё шаг, навис надо мной. — А теперь смотри, что осталось от твоей любви. Без стен. Без псов. Просто ты. Одна.

Слёзы защипали в глазах. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Не больно. Пусто.

— Убей меня, — сказала я. Тихо. Устало. Без вызова.

Он замер.

Секунда. Две.

— Убить? — В его голосе вдруг проступило что-то, чего я раньше не слышала. Не насмешка. Почти... боль? — Слишком просто. Слишком легко для тебя.

Он резко схватил меня за руку, рванул к себе. Я еле устояла.

— Нет. Ты ещё не поняла. Но поймёшь. — Он дёрнул меня к двери. — Пошли.

Он повёл меня по коридору. Мимо того места, где я повалила охранников, — только тёмное пятно на бетоне. Он загнал меня в камеру, но не закрыл дверь сразу.

— Твой бунт обошёлся дорого. Только не тебе, — сказал он. — Теперь я знаю, что в тебе ещё есть искра. Интересно, сколько людей нужно провести через соседнюю камеру, чтобы она погасла совсем?

Я не ответила.

— Подумай, — заключил он и захлопнул дверь. Звук засова — громче, чем всегда.

Я села на пол, прислонившись спиной к стене. В камере было тихо — только собственное дыхание и стук сердца, который, казалось, разносился по всему коридору.