Живые

Каждый звук бил в голову, в грудь, в живот. Не ушами — всем телом слышала, как его ломают.

Это из-за меня. Он там, а я здесь. Сижу, слушаю, ничего не делаю.

Из-за меня.

Это продолжалось долго. Очень долго. Пока он не затих.

Потом тишина. Только тяжёлое, рваное дыхание за стеной — лёгкие, кажется, работали через силу.

Шаги. Дверь открылась. В щель я увидела чёрные сапоги и безвольные ноги в рваных штанах, которые волочились по бетону. Его потащили. Куда — не знаю. Может, в лазарет. Может, в яму.

А потом наступила тишина.

Густая, липкая, она заполнила всё: уши, горло, лёгкие. Дышать стало тяжело, будто воздух кончился.

Но он не кончился. Это просто страх занял его место.

Дверь моей камеры открылась. Кратос вошёл, встал на прежнее место, залитый светом из коридора.

— Тайники. Где?

Я смотрела на него. Слёзы текли по щекам, но я их не чувствовала. Молчала. Потому что стоило открыть рот — и оттуда полезло бы всё. Страх, вина, мольбы. А этого нельзя. Не перед ним.

Он развернулся и ушёл, не сказав ни слова.

Потом снова. Шаги, дверь, крики.

Следующей была женщина. Я узнала её голос по первому, сдавленному вскрику — Лиз, жена кузнеца. Та, что в последнюю ночь заталкивала детей в подвал и зажимала рот дочке, чтобы та не заплакала.

Её крики были другими — пронзительными, в них звучал не просто ужас, а слом. Слом самого основания её мира, где мать — защита, а не жертва.

— Нет! Дети! У меня дети! — голос срывался на визг. — Ради всего святого, у меня ДЕТИ! Оставьте, я всё сделаю! Всё, что скажете! Только не трогайте меня, я прошу, я…

Дальше было не разобрать — только вой, глухой, страшный, нечеловеческий.

Я прикусила губу до крови. Медный вкус во рту, слёзы по щекам. Я просила себя отключиться, перестать слышать, но мозг работал чётко, гадко, рисуя то, чего я не видела: лицо Лиз, её глаза, полные мольбы. Не к ним — ко мне. Ко мне, за этой стеной, живой, целой, и ничего не делающей.

Ничего.

После — его голос. Снова.

— Тайники. Где?

Я молчала.

Он ждал. Потом сказал:

— Каждый раз, когда ты молчишь, я иду к кому-то из твоих. И делаю с ним то, что могла бы предотвратить одним словом.

Он наклонился ближе. Маска почти коснулась моего лица.

— Ты хочешь проверить, как далеко я зайду? Я пойду до конца. Вопрос только — сколько их должно умереть, прежде чем ты заговоришь.

Я молчала. Тело трясло — мелко, неконтролируемо, как в лихорадке.

Он смотрел. Ждал. Потом поднялся и вышел.

Дверь закрылась. Тишина. А через минуту — новые шаги по коридору. Новый голос. Новый крик.

Третий. Четвёртый.

Я сбилась со счёта.

Каждый раз за стеной ломали кого-то из моих. А я сидела и слушала. Не могла заткнуть уши, не могла убежать, не могла ничего сделать.

С каждым криком во мне что-то умирало. Та Оливия, которая строила Хавен, которая обещала защищать, которая говорила: «Мы выстоим», — она рассыпалась. Оставалась только вина. Она сидела под рёбрами и не отпускала.

И пустота. Потому что дальше вины — ничего нет.

И в перерывах между этими кошмарами, когда за стеной затихало, меня грызла другая мысль. Чёрная, липкая, от которой не спрятаться:

«А Тереза? А дети, старики? Успели? Прошли по карнизу, пока туман держался? Или их сняли снайперы, когда рассвело?»

Я заталкивала эту мысль глубоко. Не сейчас. Не смей думать об этом сейчас. Потому что если представить, что их поймали, — я развалюсь тут же, на этом бетоне. А если надеяться, что они ушли, — появится за что цепляться.

Я цеплялась.

Потом снова шаги. Снова дверь.

Я не знала, который это по счёту. Перестала считать. Но этот голос я узнала сразу.

Тереза.

Шаги я узнала сразу. Твёрдые, чёткие — даже сейчас, под конвоем. Ни суеты. Ни страха.

Голос — низкий, хриплый, усталый. Но без мольбы. Ни капли.

— Руки убрал, козёл. Только подойди — я тебе...

Звук удара. Глухой, страшный. И тишина.

А потом — снова. Удар. Чёткий, сухой, будто ломали палку. И сдавленное, сиплое хрипение за стеной. Тереза не закричала — она подавила звук, заглотила его, превратила в беззвучный спазм.

И тогда во мне что-то сломалось. Окончательно. Бесповоротно.

Это был не выбор. Это был сбой. Плотина, которую я строила годами — из воли, из злости, из долга, — рухнула от одного звука. От того, как Тереза не закричала. Как подавила боль, заглотила её внутрь.

Если ломают Терезу — значит, всё кончено. Всё, что мы строили. Всё, за что боролись. Пыль.

— ХВАТИТ!

Крик вырвался сам, не из горла — изнутри, из самого дна. Дикий, рваный, чужой.

Я забилась. Швыряла связанное тело на дверь, билась пятками, плечами, головой в дерево.

— ПРЕКРАТИТЕ! НЕ НАДО БОЛЬШЕ! СЛЫШИТЕ? НИКОГО!

— КРАТОС! — заорала я в сторону двери, туда, где, может быть, он стоял и слушал. — СЛЫШИШЬ МЕНЯ? ДЕЛАЙ СО МНОЙ ЧТО ХОЧЕШЬ! ПЫТАЙ, УБИВАЙ, ДЕЛАЙ ЧТО УГОДНО — МНЕ ВСЁ РАВНО! ТОЛЬКО ИХ НЕ ТРОГАЙ! ИХ ОТПУСТИ!

Голос сорвался. Я выдохнула и зашептала — уже не ему, себе, в пустоту:

— Пожалуйста. Пожалуйста.

Шум за стеной стих. Сразу, будто кто-то щёлкнул выключателем.

Тишина. Гулкая, звенящая. В ней было слышно только, как стучит кровь в ушах. И эхо моего крика, который всё ещё висел в воздухе — чужой, страшный, мой.

Я билась в дверь, пока не услышала лязг засова.

Дверь открылась. На пороге стоял Кратос. Свет из коридора лился ему в спину, маска чернела безликим пятном.

Я стояла, вся мокрая — от слёз, от слюны, от крови с разбитой губы. Дышать не могла, слова вываливались наружу сами, без контроля, без гордости:

— Кратос… хватит… прошу тебя… больше никого… бери меня… делай что хочешь… я всё скажу… только их отпусти… пожалуйста… умоляю…

Он смотрел на меня. Молча. Не двигаясь.

Потом кивнул. Один раз, коротко. Будто я подтвердила то, что он и так знал.

— Хорошо, — сказал он. — Сработало.

Его голос изменился. Тише, спокойнее. Будто он получил то, за чем пришёл.

— Ты думала, я буду тебя пытать, — сказал он. — Готовилась. Терпела бы. Молчала бы. Ты сильная, я знаю. Но ты ошиблась.

Он указал на мою голову.

— Не здесь. — Потом на грудь, туда, где сердце колотилось так, что рёбра, кажется, трещали. — И не здесь.

Рука переместилась в сторону стены, за которой пытали Терезу.

— Там. Потому что себя ты готова отдать. Себя — сколько угодно. Бей, режь, убивай — пожалуйста. Ты даже хотела этого, наверное. Легче, когда бьют тебя. Честнее.

Он сделал шаг вперёд. Тень упала на меня, перекрыла свет.

— А их — нет. Их боль ты не выдерживаешь. Она для тебя страшнее своей. Я искал, за что зацепиться. Думал, Рейн. Ошибся. Рейн — да, больно. Но Тереза — это слом. Это точка.

Пауза. Он смотрел на меня сквозь прорези маски.

— Ты не за себя боишься. Ты за них. Значит, чтобы тебя сломать, мне не нужно трогать тебя. Достаточно трогать их.

Он наклонился ближе. Маска почти касалась моего лица.

— А я только что понял, кого именно.

Он произнёс это ровно. Без злости, без радости, без ничего. Как итог. Как вывод, который напрашивался сам.

И это было страшнее, чем если бы он смеялся. Потому что ему было всё равно. Он не наслаждался. Он просто проверил свои догадки и убедился, что не ошибся.

Он выпрямился. Посмотрел на меня сверху вниз.

— У тебя сутки, — сказал он, отступая к двери. — Двадцать четыре часа. Время подумать. Пересмотреть своё решение. Завтра я вернусь, и вопросы будут другие. Про Конкорд. Про Вольных. Про то, что ты задумала на годы вперёд. Про всё, что строила за моей спиной.

Он остановился в проёме, чёрный силуэт на свету.