Живые

Глава 20

Сознание возвращалось медленно, тяжело, будто я выныривала из глубокой воды.

Сначала пришла боль. Глухая, разлитая по голове, она пульсировала в висках, отдавалась в затылке. Я не сразу вспомнила, откуда она. Потом вспомнила: приклад.

Потом пришёл холод.

Он был везде. Бетон под спиной — ледяной, шершавый. Воздух — сырой, тяжёлый, им больно дышать. Холод заползал под одежду, под кожу, внутрь, к костям. Я лежала и чувствовала, как он меня пропитывает, как становится частью меня.

Я открыла глаза.

Темнота. Абсолютная, густая, как дёготь. Я моргнула — ничего. Поднесла руку к лицу — не увидела. Только тьма, давящая на глаза, на грудь, на всё тело.

Я попыталась пошевелиться.

Руки были свободны. Я пошевелила пальцами — слушаются. Ноги тоже. Ни стяжек, ни верёвок. Просто я лежу на холодном бетоне в полной темноте.

Я села, привалившись спиной к стене. Стена была такая же холодная, шершавая, пахла сыростью и старостью. Поднесла руки к лицу, потёрла запястья — там, где должны были быть стяжки, осталась только память о боли. Кровь возвращалась в руки мелкими иголками.

Растёрла ноги, потом лицо. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от всего сразу.

Где я?

Вопрос повис в темноте, и темнота не ответила.

Но слух работал. Годы научили слышать даже сквозь сон.

Звуки доносились из-за двери — обычной, деревянной, с щелями возле петель. Голоса. Ровные, спокойные. Без злости, без жалости. Такие голоса бывают у людей, которые делают свою работу и не думают о том, что она значит.

…если не придёт в себя до его прихода — нам всем конец… приказ прямой: живая, в сознании, без необратимых… для него лично…

…организм в норме. Контузия. Но если он начнёт давить сейчас — психика может не выдержать. Сломается…

Для него лично.

Я закрыла глаза. Значит, всё это — не просто плен. Я ему зачем-то нужна. Живая. В сознании. Без необратимых повреждений — я слышала это своими ушами. Они получили приказ не трогать меня по-настоящему. Беречь. Для него.

Вопрос только — зачем.

Я лежала не двигаясь, притворяясь, что всё ещё в отключке. Слушала. Каждое слово, каждый шаг за дверью.

Время в темноте тянулось. Я потеряла счёт — час, два, может полдня?

Затем за дверью — массивной, судя по звуку, — с грохотом сдвинулись железные засовы. В камеру врезался слепящий луч электрического фонаря. Он прополз по моему телу, холодный и безжалостный, остановившись на лице. Свет резал незащищённые глаза, заставляя зажмуриться.

За ним — силуэт. Высокий, в чёрном. Гладкая стальная маска. Свет скользил по ней и не задерживался.

Кратос.

Я не думала. Просто рванула вперёд, вцепилась в него, пытаясь дотянуться до лица, до глаз, хоть куда-то. Но руки соскользнули с чёрной ткани, пальцы не нашли цели. Он даже не пошатнулся.

— Живая, — сказал он ровно. — Хорошо.

Он перехватил мои руки, скрутил их за спиной — спокойно, жёстко, без лишней силы. Я дёрнулась, но он только крепче сжал запястья.

— Буйная, — сказал он кому-то за спиной. — Свяжите.

Из коридора вышли двое. Через минуту пластиковые стяжки снова впились в кожу — на руках и ногах. Я сидела на бетоне, прижатая к стене, глядя на него сквозь слепящий свет.

Он стоял надо мной, не двигаясь. Ждал, пока перестану дёргаться.

— Так лучше, — сказал он наконец.

Он опустился на корточки напротив, так что маска оказалась на уровне моего лица. В прорезях — темнота. Смотрел долго, не двигаясь.

— Ты думаешь, я пришёл пытать тебя. Или выбивать информацию. — Голос ровный, почти скучающий. — Это будет. Но не сейчас. Сначала я хочу, чтобы ты поняла одну вещь.

Пауза. Он ждал, пока я подниму на него глаза.

— Всё, что случилось с твоим Хавеном, всё, что случится с тобой дальше, — именно ты причина. Ты виновна во всём, что будет происходить.

Он наклонил голову чуть вбок.

— Я буду спрашивать не потому, что мне нужны твои ответы. — Голос ровный, спокойный, будто он читал лекцию. — У меня достаточно людей, чтобы перерыть каждый угол в твоём Хавене. Я и так возьму всё сам.

Он наклонился ближе. Маска почти касалась моего лица.

— Но я хочу слышать, как ты их произносишь. Хочу видеть твоё лицо, когда ты будешь сдавать их по одному. Тайники, склады, запасы. Всё, что ты строила, прятала, копила годами. Ты отдашь мне это сама. Своими губами.

Он сделал паузу. И вдруг — резко, грубо — провёл большим пальцем по моим губам, размазывая, будто стирал невидимую помаду. Собственническим жестом, в котором не было ничего, кроме власти.

Я дёрнулась назад, вжалась в стену, замотала головой, пытаясь стряхнуть с губ это прикосновение.

Он отдёрнул руку так же быстро, как коснулся. Маска снова стала пустой, непроницаемой. Но я успела заметить: в прорезях что-то мелькнуло. Живое. Человеческое. То, чего здесь быть не должно.

— Где оружие? — Голос стал жёстче. — Боеприпасы, антибиотики, долгосрочные запасы? Не в жилых секторах. Ты расчётлива. Где?

Я молчала.

Он ждал. Потом сказал:

— Твоё молчание — это не защита того, что ты строила. Это боль для тех, кто тебе верил. Каждая минута тишины будет стоить им крови. Ты понимаешь это?

Я молчала.

Он смотрел на меня сквозь прорези маски. Долго. Потом кивнул — сам себе, не мне.

— Хорошо.

Он поднялся, хлопнув себя по ногам. Подошёл к двери, постучал — один раз, коротко. Засовы лязгнули.

Дверь закрылась. Я осталась одна в полной, густой темноте.

Несколько секунд просто сидела, не двигаясь. Потом — дёрнулась всем телом, прижалась щекой к плечу, потерлась, пытаясь стереть с губ его прикосновение. Со связанными руками — неудобно, почти бесполезно, но я тёрлась, пока не заболела кожа. Пока не перестала чувствовать его палец на своих губах.

Отпустило. Немного.

Я выдохнула и замерла, прислушиваясь к себе.

Странно. Он не угрожал. Не бил. Не запугивал. Он просто говорил. Смотрел. И прикасался. Как будто проверял, что я чувствую.

Это был не допрос. Он смотрел, как я ломаюсь. Ему нужно было знать, с чего начать.

И от этой мысли стало холодно. Холоднее, чем от бетона под спиной. Холоднее, чем от боли.

Неизвестное время спустя — за стеной шаги. Не солдатские, твёрдые. Тяжёлые, волочащиеся, спотыкающиеся. Кого-то вели. Кто-то не хотел идти, но ноги уже не слушались.

Я прижалась ухом к щели под дверью.

Дверь в соседнюю камеру открылась. Тело шлёпнулось на бетон — мягко, страшно.

А потом я услышала голос. Сдавленный, хриплый, но узнаваемый.

Лео.

— Пожалуйста… — голос Лео срывался, но в нём ещё держалось что-то мужское, не сломленное до конца.. — Делайте что хотите… со мной. Режьте, пытайте… только отпустите Элли. Она здесь ни при чём. Она просто… она моя жена.

На слове «жена» голос дрогнул, сорвался. И в этой дрожи был весь ужас, на который способен человек. Не за себя — за неё.

Дверь захлопнулась.

И началась работа.

Не ярость. Не месть. Работа. Глухие, методичные удары — чем-то мягким, но тяжёлым.

Сначала — сдавленный стон, будто он сам не верил, что это всерьёз. Потом мат — короткий, злой, сквозь зубы. Потом крик — уже открытый, грудной, когда терпеть стало невозможно.

— Элли! — заорал он вдруг. — Элли, прости! Прости меня!

Ещё удар. Крик оборвался, перешёл в хрип, в мычание, в сдавленные, нечленораздельные звуки, которые уже не были словами. Только боль. Чистая, животная, выходящая наружу вместе с воздухом.

Я вжалась в стену. Руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони — я даже не почувствовала. Эта боль была пустотой по сравнению с тем, что долетало из-за стены.