Живые

Я попыталась пошевелиться — руки и ноги не слушались. Стяжки впились в плоть так, что боль стала тупой, далёкой, чужой. Где-то надо мной гудел двигатель, переговаривались солдаты, но звуки таяли, уходили.

Я думала о Терезе. Успела ли она? Вывела ли детей? Или их тоже поймали, и сейчас они лежат в таких же грузовиках, в такой же темноте, слушают тот же гул мотора?

Мысль обожгла — и погасла. Сил на неё не осталось.

Я закрыла глаза — и увидела мать.

Она стояла в белом свете — не здесь, не в грузовике, а где-то там, куда не достают пули и приклады. Худая, с лицом, которое я помнила даже в темноте. Она смотрела на меня тем взглядом, каким смотрят только мёртвые — спокойно, без боли, без прощания.

— Ты вернёшься, — сказала она. Голос был тихий, но я слышала его сквозь гул мотора, сквозь стук собственного сердца. — Не сюда. В другое место. Но ты вернёшься туда, откуда всё началось.

— Я не хочу, — прошептала я. — Я не могу.

— Можешь. Ты уже там.

Она исчезла.

Я открыла глаза. Темнота. Холод. Гул мотора.

Она была права. Я вернулась. В ту самую точку, где всё пошло не так.

Оставался только холод.

Не просто температура. Приветствие. Обещание.

Круг замкнулся.