Живые

Группа Терезы — дети, закутанные в тёмные плащи, старики — не спускалась к воде. Они, как призраки, просочились по крутому, заросшему склону к подножию скал. Там, где каменная стена уходила в воду, начинался карниз — узкий, скользкий, местами уходящий под воду, но проходимый.

Вода хлестала по ногам, ледяная и злая. Дети не плакали — матери зажимали им рты ладонями. Старики цеплялись за плечи тех, кто шёл впереди. Каждый шаг мог стать последним: сорвёшься — и течение утащит в чёрную глубину, не дав даже крикнуть.

Но они шли. Цеплялись друг за друга. Уходили всё дальше от родных стен, пока не скрылись в ночном тумане, стлавшемся над водой.

Я смотрела со стены и думала: «Идут. Не видно. Туман густой. Может, получится…»

Я осталась с двадцатью. С самыми стойкими, самыми отчаянными. Те, кто должен был прикрыть следы, забрать последние запасы патронов и уйти последними, приняв на себя главный риск.

— Тереза должна быть уже на полпути, — шепнула я себе. — Туман стелется. Если повезёт… если старый путь всё ещё тайна…

Я цеплялась за эту мысль. Хоть кто-то должен выжить. Унести с собой память о том, каким Хавен был до этого кошмара.

На рассвете мы двинулись.

Путь начинался за потайной дверцей в кладовой под кузницей — узкой щелью в скале, заваленной пустыми бочками. Старая дренажная штольня, о которой знали только первые поселенцы. Воздух внутри был спёртым, пах сыростью и страхом.

Мы шли гуськом, пригнувшись, спотыкаясь о неровности камня. Где-то над нами, за толщей скалы, спал враг. Где-то там, впереди, был выход.

Ещё несколько десятков метров — и тропа вынырнула в густой, почти непроходимый бурелом у подножия скал. Лес встречал нас тишиной и холодом. Отсюда можно было уйти в чащу, раствориться, исчезнуть — если повезёт.

Айк, шедший первым, замер у самого выхода, прижав палец к губам. Я, с сердцем, ушедшим в пятки, протиснулась вперёд.

Нашим взорам открылась небольшая, скрытая от основной тропы поляна. И на ней, в сером свете утра, стояли солдаты.

Не спали. Не дремали. Ждали.

Полукольцом, перекрывая все пути в лес. Автоматы наготове, позы расслабленные, уверенные. Они знали, что мы придём.

В центре стоял командир. Без маски, без знаков отличия — только чёрная форма и холодное, непроницаемое лицо. Такое же пустое, как у Кратоса. Такое же чужое.

— Назад. — Он даже не повысил голос. Зачем? Мы уже были там, где он хотел нас видеть.

Холод пробежал по спине и сжал лёгкие.

Они знали. Про тропу. Про штольню. Про всё.

«Значит… и про карниз… про Терезу…»

Я затолкала эту мысль в самый дальний угол. Не сейчас. Не смей думать об этом сейчас.

Он дал нам время не для раздумий, а для того, чтобы мы сами зашли в приготовленную западню.

Паника захлестнула группу — слепая, липкая, неостановимая.

— Назад! В штольню! — закричала я, голос сорвался.

Мы бросились в тесную щель, давя друг друга, сбивая с ног. Страх передавался, как электрический разряд, превращая отряд в стаю перепуганных животных.

Мы выскочили с другой стороны — туда, где ещё недавно был Хавен.

Но Хавена больше не было.

Солдаты в чёрном стояли у наших домов. Кто-то выволакивал наружу ящики с припасами, кто-то просто курил, глядя, как мы вываливаемся из скалы. Они ждали. Знали, что мы вернёмся.

Короткая очередь ударила по камням над нашими головами, осыпав градом осколков. Жест был ясен: «В клетку. Игра окончена».

Это был конец.

Группа рассыпалась. Кто-то побежал вверх по склону, к открытой скале, где не было укрытий. Кто-то — назад, в штольню, в безумной надежде спрятаться в темноте. Айк пытался собрать людей, его команды тонули в хаосе. Лео метнулся в сторону, туда, где лес подходил ближе всего, — и напоролся на солдата, вышедшего из-за дерева. Удар приклада, и он рухнул лицом в землю.

Я оторвалась от своих и нырнула в завал из поломанных веток и камней у подножия восточного гребня. Втиснулась в узкую нишу под нависшей плитой, прижалась к влажной, холодной земле. Моё сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен на весь склон.

И тогда началась охота.

Не бой. Не штурм. Зачистка.

Снаружи зазвучали очереди — отрывистые, хлёсткие. Чёткие одиночные выстрелы. Сдавленные крики, быстро обрывающиеся. Вопли, переходящие в хрип.

Знакомые голоса. Те, что я слышала каждый день. Умолкали навсегда.

Моих людей. Друзей. Соратников.

Я слышала, как они умирают. И ничего не могла сделать.

Я зажмурилась, зажала уши руками, но звуки пробивались сквозь кости, ввинчивались в мозг. Каждый выстрел — гвоздь в крышку моего гроба. Каждый оборвавшийся крик — кусок меня, который вырывали наружу.

— Нет. Нет, нет… Это я… Это из-за меня…

Я не могла просто сидеть.

Вина и ярость — слепая, животная — пересилили страх. Я не могла сидеть здесь и слушать, как гибнут те, кто поверил мне. Это было хуже смерти.

Я выскочила из укрытия — не думая, не соображая. Побежала на звук, туда, где ещё слышались хрипы и короткие, отрывистые команды на чужом, жёстком языке.

Я оказалась на маленькой поляне у подножия скалы как раз в тот миг, когда Айк и ещё двое, прижатые к каменному выступу, бросали оружие, поднимая вверх окровавленные руки. Магазины были пусты — я видела это по тому, как Айк отбросил бесполезный ствол. Они отстрелялись до последнего патрона.

Солдаты приближались к ним размеренным, неспешным шагом. Будто мы были дичью, которую загнали в угол.

— НЕТ! — закричала я. В моём крике было столько отчаяния, что даже солдаты на миг замерли.

Я выхватила пистолет. Мир сузился до мушки и чёрных фигур.

Первый выстрел — солдат дёрнулся, схватился за бедро. Второй нырнул в сторону — пуля ушла в пустоту.

Но третий, тот, что стоял в тени слева, оказался быстрее. Он рванул по дуге — подсек меня, и я полетела на землю.

Я рухнула лицом в сырую землю. Пистолет выскользнул из онемевших пальцев.

Попыталась перевернуться, вцепиться ему в лицо — но солдат уже навалился сверху, прижал коленом к земле. Я царапала его руки, билась, пока не сломала ногти. Он даже не дёрнулся. Только рванул меня за плечо, переворачивая на живот, и скрутил руки за спиной. Спокойно, жёстко, будто делал это тысячу раз.

Из-за деревьев вышли ещё двое. Один поднял мой пистолет, осмотрел, бегло разрядил и убрал за пояс. Другой, не говоря ни слова, нанёс короткий, жёсткий удар прикладом мне в висок.

Сознание не погасло сразу. Оно поплыло — медленно, вязко, как будто проваливалось в густой туман. Я чувствовала, как грубые руки стягивают запястья и лодыжки пластиком — туго, до онемения. Видела, как надо мной нависает чёрный мешок. Он пах пылью, бензином, потом… и чем-то ещё. Знакомым. Тем, отчего сжалось внутри, хотя я не могла вспомнить — где, когда, почему.

Потом меня грубо подняли, понесли, болтая, как тушу. Я ударилась о борт, потом о холодный, рифлёный металл. Кузов. Грузовик.

Где-то впереди заурчал двигатель. Машина дёрнулась, поехала.

Сознание выключалось кусками. Я слышала то мотор, то голоса солдат: «Группа три, сектор четыре, чисто» — будто сквозь вату. А потом ворота. Тяжёлые, механические. Гул открытия, глухой, окончательный стук закрытия.

Но тьма под мешком была непроглядной, боль — слишком сильной.

Последним, что я почувствовала перед тем, как провалиться в пустоту, был холод.

Знакомый. Тот самый, что въелся в память одиннадцать лет назад. Тогда я тоже лежала на холодном полу и не знала, доживу ли до утра. Мать была где-то рядом, но я не могла её позвать. Боялась.

Сейчас было так же. Холод поднимался от металла, просачивался сквозь мешок, заполнял лёгкие, вытесняя воздух. Он был везде — в спине, в затылке, в кончиках пальцев, которые уже ничего не чувствовали.