Живые

Глава 19

Я не помню, как дошла до дома. Ноги несли сами. Внутри было пусто и холодно, только нож в кармане жег ладонь.

Здесь обычно собирался совет, когда случалось что-то важное. Генри, Тереза, Лео, ещё несколько человек — те, кто имел право голоса. Сегодня они придут снова. Я знала это.

Тереза пришла, когда за окном ничего не изменилось. Время будто застыло.

Села напротив и сказала:

— Они не двигаются. Ни с места. Часовых сменили, костры развели, но даже не разговаривают. Стоят и ждут.

Я молчала.

— Оли, — она подалась вперёд. — Если они разбили лагерь, значит, рассвет — не угроза. Это расписание. Они правда собираются это сделать.

— Я знаю.

— И что ты…

— Я сказала: знаю.

Она замолчала. Сглотнула. Потом кивнула — не мне, а чему-то своему.

— Я собрала всех. Сидят у Генри, ждут. Если хочешь, я…

— Хорошо, — перебила я. — Пусть идут.

Тереза замерла на секунду, потом кивнула и вышла.

Я осталась одна. Смотрела на нож и ждала, пока внутри уляжется последняя дрожь.

Они пришли не сразу. Дали мне время. А может, собирались с духом сами.

Слышала, как за дверью зашуршали шаги, приглушённые голоса.

Потом дверь скрипнула, и они начали входить.

В моём доме, где когда-то хранились планы на урожай и чертежи новых построек, теперь пахло потом, страхом и дымом от коптилки.

Собрались не только те, у кого был голос. Пришли все, кому было что терять.

Лео с Элли — она вцепилась в его руку, как ребёнок, хотя сама уже давно не ребёнок. Старик Генри опирался на трость, будто только она держала его вертикально. Айк стоял у стены, отдельно ото всех, с каменным лицом. Он не смотрел ни на кого. Я знала почему. Финна с ним больше не было.

У дверей толпились те, кому не хватило места за столом. Кто-то из мастерских, кто-то с огородов, пара женщин, что стирали на всех. Они пришли не говорить. Они пришли слушать. Смотреть. Понять, доживут ли до завтра.

В их глазах был один вопрос, и они не решались задать его вслух.

— Численное превосходство — три к одному, как минимум, — начал Айк. Голос монотонный, как зачитывание списка потерь. — Вооружение — автоматическое. У некоторых оптика на стволах. И кажется, миномёты. Я видел трубы.

— Наши стены выдержат? — спросил кто-то из задних рядов.

— Первые минуты, — ответил Айк. — Не больше.

— Озеро?

Тереза развернула на столе карту — ту самую, что Эльза рисовала для нас. Подробную, с отметками глубин, высот и старых троп. Карту, которой у Кратоса быть не могло.

Она ткнула пальцем в карту, туда, где скалы нависали над водой.

— Под прицелом. Они заняли все высоты. Первая же лодка доплывет только до середины. Дальше — работа для их стрелков.

В комнате повисло молчание. Тяжёлое, хуже криков. В нём слышался стон сообщества, которое только что поняло: выхода нет.

— Тогда мы не будем держать то, что нельзя удержать, — сказала я тихо. Но все услышали.

Все взгляды, полные немого вопроса, устремились на меня.

— Мы уйдём.

Фраза упала в тишину. Лео дёрнулся, будто его ударили.

— Уйдём? Бросим дома? Теплицы? Урожай, который почти созрел? Это безумие! Мы годами это строили!

— Мы строили не стены, Лео. — Я оборвала его, голос стал жёстче. — Мы строили людей. Тех, кто умеет работать вместе, доверять, выживать. Дома можно отстроить. Урожай — вырастить заново. А нас, если мы останемся здесь и дадим им себя убить, — не вернёт никто.

Я обвела взглядом комнату.

— Хавен — не место на карте. Хавен — это мы. И пока мы живы — он жив.

Мои слова не принесли утешения. Но они дали направление. Тоннель в кромешной тьме — неизвестно, куда выведет, но хоть куда-то.

Старик Генри мрачно указал на карту озера:

— Лодки — самоубийство. Они на скалах. У них оптика, ночные прицелы. Первая же лодка станет мишенью.

Я покачала головой. Лицо — ни страха, ни надежды. Только холодная, тяжёлая ясность.

— Не обязательно. Мы спустимся не к воде. Есть путь, о котором они не знают. Карниз под скалами, над самой водой. В прилив его заливает, но сейчас вода низкая. По нему можно пройти до расщелины, а оттуда — в лес, за спины их часовых. Они смотрят вниз, на Хавен. А под ноги себе — нет.

Я обвела взглядом комнату.

— Дети, старики, женщины, раненые — первая группа. Их поведёт Тереза. Никакого оружия, никакого шума. Только тёплая одежда и чтобы никто не крикнул. Достигнете леса — затаиться и ждать.

Тереза кивнула, но в глазах был вопрос.

— А вы?

— Мы пойдём другим путём. Старая дренажная штольня. Мы наткнулись на неё, когда ставили турбину. Вход — в скале, за нижним складом. Выход — за восточным склоном. Мы выйдем в лес с другой стороны. Если погоня будет — примем её на себя.

— Это самоубийство, — тихо сказал Айк.

— Это прикрытие, — поправила я.

Я развернула карту.

— Сбор здесь. — Я ткнула пальцем в точку глубоко в лесу. — Оттуда — или на соединение с Терезой, или глубже в чащу, если погоня будет по следу.

Все смотрели на меня с новым, слабым проблеском надежды. План вырисовывался — хрупкий, отчаянный, но другого не было.

— А если они знают про тропы? — мрачно спросил Генри. Его мутные глаза смотрели на меня с той старческой мудростью, что видела слишком много крушений.

Я замерла. Этот вопрос висел в воздухе с самого начала.

— Тогда… — я сглотнула. — Тогда будем прорываться. Но здесь у нас нет шансов. Ни одного. А в лесу — хоть какой-то есть.

Приказ был отдан. Хавен погрузился в лихорадочную, приглушённую деятельность.

Это не походило на обычные сборы. Это напоминало ритуал саморазрушения.

Люди швыряли в рюкзаки не вещи — обрывки жизни. Кто-то засовывал за пазуху детскую игрушку, деревянного коня, вырезанного ещё отцом. Кто-то бережно укутывал в тряпку пакеты с семенами — последнюю надежду на будущий урожай. Старуха Марта, та, что пекла хлеб для всех, стояла у своего дома и гладила рукой косяк двери. Без слов. Просто гладила.

Гасли очаги. Один за другим, дома погружались в темноту. Люди выходили во дворы, переглядывались, но никто не говорил вслух того, что было написано на лицах: они видят свои стены в последний раз.

Где-то заплакал ребёнок — мать зажала ему рот ладонью, и плач оборвался, захлебнулся тишиной.

Прощались взглядами. Слишком полными, чтобы вылиться в слова.

Я стояла в центре и смотрела, как моё детище умирает. Чтобы родиться заново — в лесу, в пещерах, в чужих стенах. Или не родиться вообще.

Тереза тронула меня за плечо:

— Пора.

Я кивнула. И пошла на стену.

По пути заметила Генри. Он стоял, опираясь на трость, и смотрел на свой дом — маленький, с покосившимся крыльцом, где он прожил. Потом повернулся и, не оглядываясь, пошёл к карнизу. Тереза взяла его под руку.

Ночь была не по-летнему холодной, звёзды над Хавеном горели ярко и резко. В лагере врага горели ровные, безжизненные огни. Ни песен, ни смеха. Только свет — холодный, чужой, как всё, что они делали.

У самых ворот чернело место, где стоял Рейн. Его увели. Спрятали, как козырь.

Я смотрела вниз, и внутри меня рвались друг с другом трое. Лидер требовал спасти как можно больше. Женщина хотела броситься вниз, чего бы это ни стоило. Стратег подсчитывала шансы — они были ничтожны. А где-то глубоко, под рёбрами, сидела вина. Это я навела их сюда. Я сделала Хавен мишенью.

Но сдаваться было нельзя. Капитуляция означала не просто смерть. Она означала, что всё, за что я боролась — свобода, право выбирать, жизнь без хозяина — было ошибкой. Призраком. Значит, он был прав.

Я заставила себя отвести взгляд от лагеря и посмотреть туда, где у воды уже начали собираться первые.