Живые

Глава 16

Утро после смерти Мэтта было таким же солнечным, как то, в которое мы уехали. Но солнце больше не грело.

Работы продолжались, но смех детей теперь почти не слышался, а взгляды, которые люди бросали на стены, стали другими — будто они впервые по-настоящему оценивали, выдержат ли те, если что. Я провела несколько дней в почти безостановочной работе: удвоила дозоры, лично обошла все тайные тропы и старые лазы, о которых знали только первые поселенцы, опросила каждого, кто мог хоть что-то знать о том злополучном маршруте, по которому мы поехали за аптекой.

Тупик.

Ни следов предательства, ни признаков утечки. Это было почти хуже открытого нападения — это означало, что враг действовал извне, с холодной, пугающей расчётливостью. Он не прорывался — он просто знал. Знал, где мы уязвимы. И бил туда.

Я меньше всего хотела сейчас кого-то видеть. Тем более — чужих. Тем более — с их оценивающими взглядами и пустыми разговорами про общее будущее.

Но гонец из Конкорда пришёл на рассвете. Привёз приглашение на Совет. Первый за долгое время.

Я долго смотрела на плотную бумагу с чётким оттиском печати — открытая книга на фоне скрещённых инструментов. У них там всё по-прежнему: чисто, аккуратно, с претензией на вечность.

Когда-то Гай рассказывал мне про Конкорд. Нейтральная территория, говорил он. Там хранили знания, лекарства, то, что Фортис не умел производить сам. Раньше только тянули руки — теперь уже забирают. И все знали: это только начало.

А теперь Маркуса нет. И непонятно, кто там, на севере, и чего хочет. И успел ли уже дотянуться.

Формально Совет созвали ради торговли и «общих угроз». На деле — смотреть друг другу в глаза и считать, кто ещё стоит, а кто уже на коленях. Конкорд такие встречи любит. Они всегда хотят знать, кто кому должен, кто кого боится и кто следующий попросит помощи.

Я знала, что придётся ехать. Отказ сочтут слабостью. А слабость сейчас — последнее, что я могу себе позволить.

— Ты не можешь не ехать, — сказал Рейн тем же вечером, вертя в руках приглашение. — «Хавен» больше не просто группа выживших у озера. Мы теперь — часть игры. Нас признали, раз позвали. Отказ будет воспринят как слабость. Или страх.

— Я знаю, — я стиснула руки на столе. Позади на стене висела карта, и красная булавка всё ещё отмечала то место в лесу.

— Но сейчас… оставлять дом после того, что случилось…

— Дом под нашей защитой, — он положил ладонь поверх моих кулаков, пытаясь согреть. — Тереза возглавит оборону. Я поеду с тобой. Но ты должна ехать, Оли. Показать им не силу — показать, что мы строим. Идею, которая крепче любых стен. Это наше оружие.

Он был прав. Я это ненавидела, но он был прав. Война, которая уже шла, была не только за ресурсы. Она была за умы..

Мы выехали на следующее утро.

Дорога до Конкорда заняла два дня.

Конкорд стоял на холме, в старом университетском кампусе. Со всех сторон — поля и редкие рощи, а сам кампус обнесли стеной — невысокой, но надёжной. Хрипящим через неё не перелезть, а для людей оставили ворота.

Каменные корпуса, обвитые плющом, выглядели крепко и, главное, ухоженно — редкость по нынешним временам.

Здесь не ковали оружие и не пахали землю. Здесь чинили технику, хранили книги, учили детей. И мирили тех, кто собирался друг друга резать.

Конкорд был нейтральным. Умным. Себе на уме.

Нас встретили у кованых ворот. Охрана — четверо, в броне, с автоматами наготове. Один подошёл, бегло оглядел нас, сверился со списком.

— Оливия Стоун из Хавена?

— Да.

Он кивнул. Ворота открылись.

Мы прошли внутрь. За стенами оказался целый город — аккуратные дорожки, восстановленные корпуса, люди, спешащие по делам. Где-то гудел генератор, пахло хлебом и маслом. Конкорд жил своей жизнью — спокойной, размеренной, почти мирной.

Нас провели к главному зданию — старому университету с высокими окнами и облупившейся лепниной. У входа нас ждал старик в очках со стёклышками разной толщины. Интеллигентное, усталое лицо, седая щетина, потёртый пиджак.

— Меня зовут Себастьян, — сказал он тихо. — Я провожу вас в гостевые комнаты. Совет начнётся через час. А после него сможете отдохнуть — дорога обратно неблизкая.

Он провёл нас по длинному коридору, открыл дверь в небольшую, но чистую комнату с двумя кроватями, столом и графином воды.

— Располагайтесь, — сказал он. — Через час я зайду за вами.

Мы остались одни.

Рейн прошёлся по комнате, проверил окно, прислушался к двери. Привычка.

— Ну как тебе? — спросил он тихо.

Я пожала плечами.

— Чисто. Тихо. Как будто не апокалипсис, а в другом мире.

— Они так и живут, — он кивнул. — Книжки, лекции, дипломатия. Снаружи люди грызутся за патроны, а тут — чай и тишина. Странно.

— И стены, — добавила я. — Невысокие, но надёжные.

Рейн усмехнулся.

— Ты тоже заметила? Охрана — звери, ворота — кованые, а встречает нас дед в очках с толстыми стёклами.

— Значит, у них порядок, — сказала я. — Кто-то должен думать, пока другие стреляют.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Ты готова?

Я помолчала.

— Нет. Но выбора нет.

Рейн кивнул и сел напротив. Мы молчали, глядя друг на друга. Время тянулось медленно, как перед боем.

Потом в дверь постучали.

— Пора, — сказала я.

Себастьян ждал в коридоре, опираясь на трость. Кивнул и молча повёл нас дальше.

Мы шли длинными переходами — мимо аудиторий с запертыми дверями, мимо стен, увешанных старыми картами и пожелтевшими схемами. Где-то за поворотом гудел генератор, пахло воском и бумагой. В Конкорде было тихо — не той тревожной тишиной, что перед бедой, а спокойной, почти сонной. Здесь не ждали нападения. Здесь жили.

Себастьян остановился у высоких двустворчатых дверей, приоткрыл одну и жестом пригласил войти.

Актовый зал оказался помещением с высокими потолками и рядами деревянных скамей, сдвинутых к центру. Уцелевшие витражи на стенах отбрасывали на пол разноцветные пятна света. За главным столом, составленным из нескольких преподавательских, уже сидели люди.

Я узнала Лайлу из Эрта — мы виделись с ней прошлой весной. Тогда, после смерти Маркуса, мне казалось, что всё самое страшное позади. Я решила, что пора не только выживать, но и договариваться — с теми, кто тоже хочет жить, а не грызться за каждый патрон.

Я сама приехала к ней в Эрт. Мы сидели в её тесном доме, пили терпкий чай из сушёных трав и говорили о семенах, обмене, общих маршрутах. Она слушала молча, кивала, а потом сказала: «Ты не похожа на других, Оливия. Посмотрим, во что это вырастет».

С тех пор прошёл год. Она почти не изменилась: всё та же худая, с лицом, усыпанным веснушками, твёрдым взглядом и руками, которые умеют и сеять, и стрелять.

Рядом с ней грузно сидел Борович.

Когда-то его люди были наёмниками — я помнила, как в Фортисе о таких говорили, пушечное мясо для восточных рейдов. А потом Маркус решил, что они слишком дорого обходятся, и бросил. Без оружия, без припасов, на разорённой территории.

О том, что они выжили и отстроились в Старых развалинах — там, где кончалась власть Фортиса и начиналась ничейная земля, а за ней то, о чём в долине почти никто не знал, — я узнала от Рейна и от тех, кто приходил в Хавен с запада.

Борович смотрел туда. И рассказывал тем, кто готов был слушать, что происходит по ту сторону.

Фортис он ненавидел лютой ненавистью. Но здесь, на Совете, был не мстить — смотрел, что происходит дальше.

Были и другие — из кланов Вольных. Рейн когда-то рассказывал мне о них: разрозненные группы, которые не хотели подчиняться ни Фортису, ни Конкорду. Жили сами по себе — в лесах, в заброшенных посёлках, в старых бункерах. Держались особняком, но когда пахло большой бедой, приходили на Совет.