Живые

— Мы слезли с крыши, отбежали к кустам, отстреливались на ходу. И тогда он сказал: «Их слишком много. Вдвоём нам — пиздец.»

— Я крикнул ему: «Ты первый, я прикрою!»

А он засмеялся. И сказал: «Поздно, Рейн. Беги. А я развлекусь.»

Голос у него дрогнул.

— Я не успел ничего ответить. Он побежал прямо на них.

— Я побежал к машине, стрелял на ходу, оглядывался — пока он уводил их в сторону, в лес, подальше от дороги. Кричал что-то, махал руками, вёл за собой.

Тишина. Только мотор гудит.

— Выстрелы стихли, когда я уже почти добежал.

Я закрыла глаза.

В кабине Тереза не оборачивалась. Только сильнее сжала руль — так, что костяшки побелели.

Мы въехали в Хавен. Нас встречали улыбки — они застыли, когда увидели наши лица.

Я спрыгнула на землю. Десятки глаз смотрели на меня — доверчиво, вопросительно. Я подняла голову.

— Мэтта больше нет.

Пауза.

— Он улыбался. Даже тогда, когда уже знал, что не вернётся.

Тишина стала физической, тяжёлой. Чьё-то приглушённое «нет…».

Я замолчала.

Вокруг застыла тишина. Кто-то опустил голову, кто-то смотрел в землю. Никто не говорил.

Тереза вышла из кабины. Молча прошла мимо всех, села на корточки у стены, где они с Мэттом чистили оружие, и взяла в руки тряпку. Прижала к лицу.

— Я даже не видела, как это случилось, — прошипела она сквозь стиснутые зубы, когда я подошла. — Сидела за рулём, слушала стрельбу. А потом… тишина.

Она подняла глаза — пустые, красные.

— Я просто сидела и слушала. А он там… один.

Я присела рядом и тихо сказала:

— Я знаю.

Мы сидели долго. Люди расходились молча — кто в дома, кто просто в темноту, чтобы побыть одним. Никто не говорил.

Тереза сидела у стены, сжимая в руках тряпку, и смотрела в одну точку. Я сидела рядом и тоже молчала.

Время от времени кто-то подходил к верстаку Мэтта в глубине двора. Молча, по одному. Я видела только силуэты, только то, как они останавливались, наклонялись, что-то клали. Я не различала предметы — только догадывалась. Свеча в банке, тетрадь с чертежами, деталь от двигателя. Кто-то положил что-то светлое — наверное, ту ветошь, которой он всегда вытирал руки.

Я смотрела на это и не могла пошевелиться.

Стало холодно. Ночь подбиралась, тянула сырость от озера. Я почувствовала, как Тереза мелко дрожит — то ли от холода, то ли от всего сразу.

Я встала, взяла её за руку и помогла подняться. Она не сопротивлялась.

Мы пошли к её комнате. Медленно, молча. Внутри я уложила её на кровать. Она легла, не снимая одежды, и уставилась в потолок.

— Он как братишка мне был, — тихо сказала она. — Младший. Вечно чумазый, вечно со своим железом. Я думала, он переживёт нас всех.

Я села рядом на край кровати.

— Поспи, — сказала я. — Я рядом.

Она не ответилась. Только закрыла глаза.

Я сидела, пока её дыхание не стало ровным. Пока за окном не стало совсем темно.

Потом встала и вышла. Направилась к озеру.

Там, на расчищенной площадке у самого обрыва, уже стоял Рейн. Он смотрел на воду, не оборачиваясь. Я встала рядом.

Ночь опустилась. Тёмная, тяжёлая. Вода внизу казалась чёрной, без единого блика.

Мы молчали. Каждый — о своём. Но вместе.

Потом сзади зашуршали камни. К нам, опираясь на палку, медленно подошёл старик Генри. Остановился чуть поодаль и долго смотрел в ту сторону, где за озером темнел лес.

— Я помню, как мы начинали, — заговорил он тихо. — Тоже думали: вот сейчас отстроимся, запасёмся, переждём — и заживём. А потом приходили… ну, вы знаете, кто. Или что. И каждый раз понимали: нет, это ещё не жизнь. Это просто… подготовка к ней. Всё ждёшь, что когда-нибудь закончится.

Он помолчал.

— А сегодня я понял, Оливия. Не закончится. Никогда. Мы просто забыли об этом на минуту. А нам напомнили.

Он кивнул и, не сказав больше ни слова, медленно побрёл обратно.

Я смотрела в ту сторону, откуда мы приехали. Туда, где остался Мэтт.

— Я всегда знала, — тихо сказала я. — Что это ненадолго.

Рейн молчал.

— Но от этого не легче.

Рейн обнял меня за плечи. В этом объятии не было утренней безмятежности. В нём была тяжесть, общая вина и готовность.

— След у хижины. Тень в лесу. А теперь это, — сказала я, глядя в темноту. — Это не случайности, Рейн. Кто-то знал. Кто-то наблюдал. И ударил не по нам — по тому, во что мы поверили. По нашему… затишью.

Я повернулась к нему. В моих глазах не осталось ничего от того утра.

— Затишье кончилось, Рейн.

Он не ответил. Только крепче сжал моё плечо, его взгляд тоже был устремлён во тьму, за пределы стен.

В ту ночь стена между нами и внешним миром, которую мы так старались превратить из барьера в символ дома, снова почувствовалась именно барьером. Тонким. Хрупким.

И за ним что-то ждало.

Что-то, что только что сделало свой первый, безмолвный ход.