Живые

Сейчас их было трое. Я не знала имён, только лица — замкнутые, настороженные, готовые в любой момент уйти.

Во главе стола — Элиас, глава Конкорда. Седой, сухопарый, с тихим голосом и взглядом, который, казалось, видел тебя насквозь.

Все они обернулись, когда я вошла.

Тишина затянулась. Слишком надолго. Потом Элиас кивнул и указал на свободное место.

— Оливия из Хавена. Рады, что вы приняли наше приглашение. Прошу.

— Спасибо за доверие, — я села.

Взгляды скользили по лицу, по рукам. Чужие. Изучающие.

Рейн встал у колонны позади меня. Я не оборачивалась, но знала: он там. И мне было спокойнее.

Совет начался с сухих формальностей — чувствовалось, что Конкорд заранее всё расписал. Обсуждали калибры, чтобы торговать патронами без путаницы, обменные коэффициенты между овощами Эрта, топливом из отстойников и ремонтными услугами Конкорда.

Я молчала, слушала, запоминала. Кто говорит, кто молчит, кто на чьей стороне. Лайла и Элиас вели разговор. Борович лишь хрипел — то ли соглашался, то ли нет, когда речь заходила о его землях.

А я всё смотрела на пустые места и думала: где они? Где Фортис? Кто теперь там, на севере? Почему их нет за этим столом — и что это значит?

Потом обратились ко мне.

— Хавен у озера, — начал один из лидеров Вольных, мужчина с обветренным лицом. Картер, кажется. В голосе — не враждебность, а скептическое любопытство. — Слышали про вас. Говорят, у вас и детей учат, и суд общий, и землю делите поровну. Красиво.

Он усмехнулся.

— А как насчёт защиты? Не слишком ли вы там расслабились? Или решили, что война кончилась?

Вопрос был неудобным. Я выпрямилась в кресле.

— Расслабились? — я усмехнулась. — Мы строили Хавен не для того, чтобы кто-то пришёл и забрал его. Стены там крепче, чем у некоторых здесь. А навыки… ну, спросите тех, кто пытался к нам сунуться. Если найдёте.

Я выдержала паузу.

— Сила решает. Это правда. Но мы делаем ставку не на то, чтобы отнимать, а на то, чтобы не зависеть. У нас уже есть гидротурбина — даёт свет и тепло. Это наш первый шаг.

— Следующий — Узел. Плотина, которая кормит водой половину долины. Мы собираем чертежи, ищем информацию. Потому что рано или поздно тот, кто её контролирует, захочет контролировать всех.

Я обратилась напрямую к Элиасу.

— Конкорд знает об этом больше других. Мы готовы делиться тем, что есть у нас, — в обмен на сталь, инструменты, семена. И на информацию. О том, как устроен Узел. И о том, кто уже тянет к нему руки.

Я замолчала. В зале было тихо. Картер приподнял бровь, Элиас задумчиво сложил пальцы.

— Гидротурбина, значит, — задумчиво сказал Элиас. — И надолго её хватает?

— На мастерские, на свет, на зарядку, — ответила я. — Не на всё, но достаточно.

Он кивнул, помолчал, потом спросил прямо:

— А теперь про Узел. Что вы знаете? И что хотите за это знание?

Я рассказала всё, что знала. И то, что предлагала. Коротко, без лишнего — он слушал внимательно, не перебивал.

Когда я закончила, Элиас кивнул ещё раз и объявил перерыв.

Когда объявили перерыв, я подошла к Лайле. Она стояла у высокого окна и смотрела на двор.

— Лайла, — начала я тихо. — Я слышала сегодня краем уха: все говорят об угрозах, но никто не называет главную.

Она повернулась ко мне.

— Главная угроза у всех на уме, дитя. Но на Совете о ней не говорят. Как молчат о трещине в стене — все видят, но никто не говорит, пока не рухнет.

— Ты про Фортис.

— Про то, что там теперь, — поправила она. — После Маркуса.

Я ждала.

— Там кто-то новый, — сказала Лайла тихо. — Я не знаю имени. Никто не знает. Или те, кто знает, молчат.

Она помолчала, потом посмотрела на меня внимательнее — так, будто хотела не просто сказать, а передать что-то через взгляд.

— Я слышала про твоего парня. Мэтта, кажется?

Я кивнула. Горло сжалось.

— Сочувствую, — сказала она просто. — Такие потери не восполняются. Но знаешь, что странно? В последнее время это происходит слишком часто. Люди гибнут не в бою — их просто… убирают. Как будто кто-то зачищает территорию.

— Ты думаешь, это он?

— Я ничего не думаю, — Лайла покачала головой. — Я просто замечаю. А выводы пусть другие делают.

Она снова отвернулась к окну, но я чувствовала: она ещё не закончила.

— Он не воюет, — продолжила она тихо. — Он манипулирует. Люди не пропадают — они сами приходят к нему, семьями, думая, что делают выбор. А на самом деле выбора у них уже нет. Его люди не носят нашивок. Их не отличить от наших, пока не станет слишком поздно. Караваны не грабят — они просто… не доходят.

Я почувствовала холод.

— Говорить о нём здесь, — Лайла кивнула на зал, — всё равно что призвать тень. Мы стараемся жить так, будто его нет. Пока он позволяет нам так жить.

— Но кто он? Откуда?

— Никто не знает, — резко сказала она. — И я тебе не советую выяснять. Займись своим Хавеном, Оливия. Укрепи его. Сделай так, чтобы тень не могла к нему подобраться. Это единственное, что имеет смысл.

Она отвернулась к окну. Разговор был окончен.

Я стояла и смотрела на неё, и впервые за долгое время мне стало страшно. Не за Хавен, не за Рейна, не за Терезу. За себя. Потому что вдруг всё сложилось — след у хижины, тень в лесу, атака, Мэтт… Это не было случайностью. Кто-то шёл за нами. За мной. И я даже не знала, кто он.

Остаток дня прошёл в разговорах. Я пила чай с теми, кто подходил, слушала, запоминала, кивала. Но каждый раз, когда я пыталась свернуть на Фортис — спросить, кто там теперь, что говорят, — люди замолкали. Переводили разговор. Отводили глаза.

Никто не хотел говорить о том, что было на севере.

А потом я снова это почувствовала. Взгляд. Чужой, тяжёлый.

Я резко обернулась. Люди пили чай, переговаривались, смеялись. Никто не смотрел в мою сторону. Но ощущение не уходило — чьи-то глаза изучали меня. Не как лидера, не как гостью. Как объект.

И я вдруг подумала: может, Лайла была права? Может, я и вправду призвала тень — просто заговорив о том, о чём все молчат?

Я поймала взгляд Рейна через зал. Он стоял у выхода, внешне спокойный, но я знала это выражение — он сканировал комнату, цеплял каждого взглядом, проверял.

Он чуть заметно качнул головой. Один раз.

Я поняла: он тоже это чувствует. Кто-то здесь. Наблюдает.

До вечера я держалась. Улыбалась, кивала, пила чай. А когда мы вернулись в комнату — не выдержала.

— Здесь кто-то есть, — выдохнула я, едва дверь закрылась. — Глаза, уши. Неважно чьи.

— Ты про того, из Фортиса? — тихо спросил Рейн.

— А про кого ещё? — я подошла к окну, глядя на тени во дворе. — Это не слежка, Рейн. Это приглашение. Мы уже там, куда он хотел нас завести.

Я помолчала.

— И он хочет, чтобы мы сходили с ума. Чтобы гадали — паранойя это или нет.

Рейн подошёл и мягко отвёл меня от окна в глубь комнаты.

— Значит, будем делать то, чего он не ждёт. Например, вернёмся домой и сделаем вид, что ничего не заметили.

Он помолчал.

— Ты не сходишь с ума, Оли. Ты просто первая это почувствовала.

— И что это меняет?

— То, что у нас есть время. Пока он играет в кошки-мышки, мы можем подготовиться.

Я кивнула и прижалась к нему. Тепло было, но внутри всё равно не отпускало. Тот холодок под лопатками — он никуда не делся.

Первый Совет стал для меня не признанием, а прозрением.

Я уезжала из Конкорда с договорённостями о книгах и чертежах — те самые, по которым можно понять, как устроен Узел. Элиас обещал доступ к архивам. Лайла — семена и поддержку. Всё это было важно.

Но главное я везла не в рюкзаке — в нутре. В том холодке под лопатками, который не проходил.