Живые

Глава 1

Восемь лет назад

— Оливия, просыпайся! Оливия, быстрее!

Голос мамы, Шерил, впивался в сон, как лезвие. Её пальцы, холодные и липкие от пота, впились мне в плечо. Я открыла глаза в полной темноте, сердце колотилось где-то в горле. Мы спали в задней комнатке заброшенного магазина игрушек. Плюшевые мишки с выколотыми глазами валялись по углам — жуткие свидетели нашего бегства.

Но я знала. Я чувствовала это кожей. Три дня на одном месте — это роскошь, на которую у мира за стенами больше не было времени. Запах живых тел, дымок от нашего огня — всё это висело в воздухе сигнальной ракетой. Я говорила Гарри, что надо уходить на рассвете. Он отмахнулся: «Стены крепкие». А мама так устала...До сих пор нам везло — ветер гулял в развалинах и уносил наши запахи, но сегодня ночью...

Ветер, вечно поющий в разбитых витринах, внезапно стих. Крысы, наши вечные, шуршащие соседи по руинам, разом исчезли. В воздухе повисла не тишина, а густая, тягучая пустота. Моё тело, напряглось ещё во сне. Я была не просто испуганным ребёнком. Я была живым датчиком угрозы в этом мёртвом городе. И сейчас этот датчик выл сиреной в самой моей крови.

— Мам, они уже близко, — прошептала я, но было поздно.

Снаружи, за баррикадой из полок, послышался тот самый звук — приглушённое, влажное шарканье и прерывистый хрип. Не один. Много.

Наша группа продержалась здесь три дня. Мы думали, что глухие стены спасут. Мы не учли пожарную лестницу. Или то, что их привлекает не только шум, но и запах живых — наш консервированный суп, немытые тела, страх, который висел в воздухе густым облаком.

Хаос начался с заднего входа. Кто-то крикнул. Прозвучал один выстрел (пистолет был только у бывшего охранника Гарри), потом ещё. Потом крики стали слишком частыми, слишком близкими.

Мама втолкнула меня под прилавок, накрыв своим телом. Сквозь щель я видела, как тень с громким хрустом повалила Гарри. Слышала, как плакала маленькая Софи. Потом её плач резко оборвался.

Я вжалась в пол, зажмурилась. Дыхание мамы было горячим и частым у моего уха.

- Не двигайся. Что бы ни было — не двигайся и не кричи.

Я была готова умереть. Просто чтобы это прекратилось.

Но смерть не пришла. Вместо неё пришёл грохот. Настоящий, оглушительный. Короткие, чёткие очереди автоматов. Не паническая стрельба, а методичная зачистка. Хрипы прекратились. Наступила тишина, густая, как смола.

— Всё чисто. Выходите.

Голос был молодой, твёрдый, без тени сомнения.

Мама осторожно выползла из-под прилавка, таща меня за руку. Я, ошеломлённая, поднялась на ноги.

На развалинах нашего укрытия стояли солдаты. Не армия — у них была одинаковая чёрная тактическая экипировка, и они держали автоматы как продолжение рук. Они уже заканчивали осмотр, добивая лежащих заражённых точными выстрелами в голову. Ни слова, только сдержанные команды.

А потом я увидела первый урок.

Один из солдат подтащил к лидеру раненого — дядю Итана, который делился с нами водой. Нога у него была разорвана, из рваной раны сочилась тёмная кровь.

— Инфекция неизбежна. Терять время и антисептики нерационально, — голос мужчины был ровным, как отчёт погоды. Он не смотрел на Итана. Он смотрел на своего сына.

Молодой парень замер. Его взгляд — светлый, жёсткий — скользнул по лицу Итана, по его бессмысленно шевелящимся губам, потом вернулся к отцу. В его глазах на долю секунды вспыхнуло что-то живое и ужаснувшееся. И тут же погасло, захлёстнутое ледяным потоком дисциплины.

— Приказ? — спросил он, и его голос был пустым эхом.

Маркус (я ещё не знала его имени) едва заметно кивнул.

Раздался короткий, приглушённый хлопок. Молодой человек — Кайден — не моргнул. Но его пальцы, сжимавшие автомат, на мгновение побелели.

Вот оно, их «спасение». Сначала — оценка. Потом — милосердие. Если польза превышает.

Их лидер стоял чуть в стороне. Мужчина лет пятидесяти, с сединой в тёмных волосах и лицом, высеченным из гранита. Он не суетился, не кричал. Он просто наблюдал, и его взвешенный, холодный, оценивающий взгляд был страшнее любой истерики. Маркус.

Рядом с ним, чуть сзади, стоял тот самый молодой парень. Кайден. Высокий, с тёмными, коротко стриженными волосами и напряжённо-бесстрастным лицом. Его глаза метались, оценивая углы, окна, нас, словно сканируя на предмет угроз и полезных свойств. Он был сыном и учеником, впитывающим не эмоции, а алгоритмы. Но в его глазах, когда он посмотрел на моё лицо, искажённое немой яростью, мелькнуло не расчётная единица, а тень… растерянности. Как будто он увидел что-то, что не вписывалось в его мир. Эта мысль — что под маской солдата скрывается кто-то, кто ещё может быть сбит с толку, — была не обнадёживающей. Она была пугающей. Непредсказуемой.

Маркус сделал едва заметный жест рукой. Один из бойцов — коренастый мужчина с шрамом на щеке (Грот) — тут же подошёл к нам.

— Ранены? — бросил он отрывисто, глядя на маму.

— Н-нет, — прошептала она, прижимая меня к себе.

Грот оглядел нас сверху вниз, быстро, профессионально, словно оценивая состояние груза, потом кивнул в сторону Маркуса.

Маркус медленно приблизился. Его взгляд, тяжёлый и расчётливый, скользнул по мне — не как по человеку, а как по вещи на полке.

— Пятнадцать, не больше, — сказал Кайден за его спиной ровным голосом, отвечая на не заданный вслух вопрос. — Выносливость выше среднего. Реакция живая.

Маркус кивнул, не глядя на сына. Его глаза упёрлись в мою мать, в её плечи, сгорбленные под невидимой тяжестью, в тень страха в её глазах.

— Подросток — ресурс, — произнёс он отрывисто. — Женщина — рычаг. Пока он держится за неё, он управляем. Пока она держится за него — полезна. Забираем. Пара — это система. Ломаешь одно звено — теряешь оба. Экономически нецелесообразно. — Он повернулся к Кайдену, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде педагогического интереса. — Запомни: привязанность — это не слабость. Это переменная. Её можно рассчитать и использовать.

Кайден слушал, его лицо было каменной маской. Но когда взгляд Маркуса остановился на дрожащих руках мамы, обнимающих меня, я увидела, как мускул на его скуле дёрнулся. Это не было сочувствием ко мне или к ней. Это было мгновенное, инстинктивное вычисление: «Слабое звено. Риск эмоциональной нестабильности у сильного звена (дочери) при потере слабого». Его мозг работал так же, как у отца. Он быстро опустил глаза и кивнул, усваивая урок.

Его слова висели в воздухе, не как приговор, а как опись нового имущества. Мы были не спасёнными. Мы были внесённым в реестр ресурсом.

— Выдвигаемся, — Маркус развернулся и пошёл прочь, не удостоив нас больше взглядом.

Кайден же задержался на секунду. Он посмотрел на меня — на моё перепачканное лицо с животным, недетским оскалом, на пальцы, судорожно вцепившиеся в руку матери. В его глазах не было ни злобы, ни доброты. Была холодная констатация факта, как у человека, который учится применять знания: «Выживание вида = сумма полезных функций».

— Следуйте за ними, — сказал он тихо, но так, что не оставалось сомнений — это был приказ. — Молча. Шаг в сторону — останетесь здесь. Или хуже.

Нас поставили в середину колонны. Мы шли, окружённые незнакомцами с оружием, не по безымянным улицам, а по старой, разбитой дороге, ведущей на север, к тёмному силуэту горного хребта Гренадьер.

Путь стал экскурсией по новым правилам мира. Они вели нас через выжженные кварталы, которые, как я позже узнала, Маркус называл «зоной отчуждения». Целые улицы домов, методично сожжённые дотла, чтобы не оставить укрытия ни заражённым, ни бродягам. На одном из перекрёстков, на фонарном столбе, болтался труп с грубо нацарапанной табличкой на груди: «МАРОДЁР». Это было не предупреждение. Это был технический отчёт. И самый жуткий памятник, который я видела — детская площадка, залитая бетоном. Чтобы никто и никогда больше не играл здесь в безопасном мире.