Живые

Мамин взгляд встретился с моим. В её глазах был расчёт, холодный и быстрый.

— Нет времени. Бежим так.

— В платье?

— В платье. Но обувь сменить успеем.

Она резко наклонилась, схватила из рюкзака пару массивных, промасленных ботинок на шнуровке и сунула их мне в руки.

— Хотя бы это. В этих лодочках далеко не уйдёшь.

Я, почти не глядя, сбросила изящные, жмущие туфли и втиснула ноги в грубые, чужеродные ботинки. Контраст был чудовищным и совершенно правильным: белое, струящееся, девственное платье и тяжёлые, грязные сапоги солдата. Я была живой пародией на саму себя, на эту свадьбу, на всю их систему. И в этом был свой страшный смысл.

— Бежим, — мама дёрнула меня к окну.

Я открыла окно в прачечную, мы перелезли. Окно во двор было маленьким и высоко. Я втащила старый ящик.

— Ты первая, — прошептала мама. — Я за тобой.

Я отодвинула ржавую задвижку, скрип оглушительно громким в тишине. Выглянула — двор пуст. Выскользнула наружу и обернулась, чтобы помочь маме.

Она поставила ногу на ящик, ухватилась здоровой рукой за раму и потянулась. И в этот момент ящик под ней треснула и развалилась. Мама, не успев вылезти полностью, тяжело рухнула на пол прачечной, неудачно приземлившись на ту самую больную, перевязанную руку. Из её горла вырвался сдавленный стон боли. Она попыталась встать, но рука не слушалась, а по её лицу разлилась бледность.

— Мама!

— Всё в порядке, — она скривилась, пытаясь улыбнуться. — Просто ушибла. Помоги мне.

Я залезла обратно, помогла ей подняться. Она опиралась на меня, но хромала, а рука висела плетью. Мы потеряли драгоценные минуты. Пока я снова вылезала и тащила её за собой, шум снаружи стал громче — нас уже искали.

Мы выбежали на открытый задний двор. До дыры в заборе у гаража оставалось метров пятьдесят открытого пространства.

— Бежим! — я потянула её за собой.

Она попыталась, но силы оставили её. Падение, боль, страх — всё разом навалилось. Она могла только быстро идти, прижимая повреждённую руку к груди и с трудом переставляя ноги. Я шла рядом, почти волоча её.

— Оставь меня, — выдохнула она, уже слыша крики и приближающиеся шаги сзади.

— Нет! Ни за что!

— Оливия, они догонят! Ты одна убежишь! Я только замедлю!

— Мы вместе сюда пришли! Вместе и уйдём!

— Это не героизм, это глупость! — в её голосе прозвучала отчаянная ярость. — Ты должна жить! Беги! Сейчас же!

Наши голоса, сначала шёпот, теперь звучали уже громче. И этот спор, эта задержка стали роковыми. С крыльца дома раздался ледяной, узнаваемый голос, разносящийся по двору:

— Стоять!

Лучи фонарей заметались по двору и выхватили наши силуэты.

Маркус вышел на крыльцо, за ним — несколько охранников. Он не кричал, не бежал. Он просто стоял и смотрел, как мы замерли в свете прожекторов, как кролики перед удавом.

— Обыскать двор, — бросил он охранникам. — Живыми. Обоих.

Ужас придал маме силы. Она резко толкнула меня в сторону гаража.

— БЕГИ! — это был уже не шёпот, а крик, полный отчаяния и приказа.

И она развернулась, и побежала, нет, потащилась в другую сторону — к старому колодцу, уводя погоню за собой.

— МАМА!

— Не останавливайся! Живи! — её крик донёсся до меня уже издалека. Это был не просто приказ. Это было завещание. Исполненное любовью и яростью, оно вонзилось в меня острее любого ножа.

Я стояла, разрываясь. Видела, как лучи фонарей ухватились за её хромающую фигуру. Видела, как охранники бросились за ней. И увидела, как Маркус медленно сошёл с крыльца.

Он даже не взглянул в сторону матери. Его взгляд был прикован ко мне — точнее, к тому месту, где я пряталась. Он не знал, где именно дыра, но он знал направление. Он шёл наперерез, отрезая мне путь к единственному выходу. Медленно, уверенно, как охотник, который не бежит за добычей, потому что знает: она сама придёт туда, где он её ждёт.

Инстинкт самосохранения, острый и безжалостный, заставил моё тело метнуться вперёд. Я нырнула в тень гаража, за груду бочек, в двадцати метрах от заветной дыры. Отсюда мне была видна часть двора.

Я видела, как охранники настигли маму у колодца. Она не сопротивлялась. Они скрутили ей руки.

Я замерла, вжимаясь в ржавые бочки. Маркус всё ещё стоял между мной и выходом, перекрывая путь к дыре. Он смотрел в мою сторону — я чувствовала его взгляд, даже не видя лица.

А потом он развернулся и медленно пошёл к матери.

Я не сразу поняла почему. А когда поняла — кровь застыла в жилах.

Он подошёл к ней вплотную. Охранники расступились. Маркус поднял руку с пистолетом — не в мою сторону, нет. Он приставил ствол к её виску.

Он понял, что я не выйду, пока есть путь к отступлению. И он сделал единственное, что могло меня заставить.

— Выходи, Оливия, — его голос был спокоен и громок, он знал, что я где-то здесь и слышу. — Или она умрёт. Сейчас. Ты знаешь, я не блефую.

Я замерла за бочкой, прикусив кулак, чтобы не закричать. Выходить? Отдать себя? Но тогда её смерть будет напрасной!

Мама, с пистолетом у виска, подняла голову. Её взгляд метнулся в ту сторону, где я пряталась. И она крикнула, разрывая ночную тишину, вкладывая в крик всю свою любовь, весь свой страх и всю свою волю:

— НЕ ВЫХОДИ! БЕГИ! СЛЫШИШЬ?! БЕГИ, ДОЧКА! ЖИВИ ЗА НАС ОБОИХ!

Маркус даже не вздрогнул. Его палец плавно нажал на спуск.

Выстрел грохнул, эхом раскатившись по пустому двору.

Я увидела, как её тело дёрнулось и обмякло в руках охранников.

Всё внутри меня превратилось в лёд. В ушах зазвенело.

И в этот момент, в свете фонарей, из двери дома выскочил Кайден.

Он замер на крыльце, его взгляд упал на тело мамы, потом на фигуру отца с дымящимся стволом. Его лицо, освещённое светом из дома, стало абсолютно белым, а глаза — огромными от немого, всепоглощающего ужаса. Он сделал шаг вперёд, будто хотел броситься вниз, но его ноги, казалось, приросли к месту.

Воспоминание о словах мамы пронзило меня. «Смотри в глаза. В самые глубины».

И я посмотрела.

Он стоял на крыльце, застывший, как статуя. Свет из дома падал на него сзади, оставляя лицо в тени — я не видела его глаз. Но я видела другое. Он смотрел не на тело мамы. Он смотрел на отца. И в том, как он замер, как опустились его плечи, как повисли вдоль тела руки, было что-то страшнее любого крика. Будто из него вынули стержень. Будто он рухнул внутрь себя — и не нашёл там ничего.

В этот миг я поняла: что-то в нём умерло. Не тот парень из гаража — он умер раньше, по кусочку, с каждым его «правильным выбором». Сейчас умерло то, что держало его в вертикали. Вера. В отца, в порядок, в правильность всего этого. Сейчас он стоял и смотрел на убийцу — и впервые не как сын. Как свидетель. Как человек, который только что увидел, во что превратилась его правда. И в этом взгляде не было ненависти. Только пустота. Та самая, в которую он сам себя загнал.

Но в моём ошеломлённом, залитом горем сознании этот взгляд перевернулся. Я не увидела в нём жертву системы. Я увидела сожалеющего палача. Того, кто выбрал сторону и теперь наблюдает за неизбежными последствиями. Эту картину — его пустые глаза на фоне тела мамы — я вбила себе в память навсегда. Это будет топливо. Это будет причина.

Маркус обернулся, посмотрел прямо в мою сторону — я была уверена, он видит меня — и медленно, демонстративно опустил пистолет.

Это было знаком. Знаком того, что шоу окончено. Что он выиграл.

Сигнал тревоги взвыл на весь периметр. Лучи фонарей заскакали, началась организованная облава.

У меня не осталось выбора. Я проползла последние метры до дыры в заборе, нырнула в неё и выкатилась на свободу, в холодную, враждебную темноту за пределами Фортиса. Её последний крик повис в воздухе, смешавшись с эхом выстрела. «Беги!» — приказала она. «Живи!» — умоляла. «Помни!» — завещала.