Живые

Меня тошнило. Каждое слово ударяло по сознанию, как молоток. Я чувствовала, как дрожат мои колени. Страх парализовал. Страх не за себя — а за маму, которая сидела там, беззащитная. Страх, что план провалится. Страх, что этот фарс станет реальностью навсегда.

«Согласна ли ты принять эти обязательства?»

Голос писаря прозвучал, как удар грома. В зале воцарилась мёртвая тишина. Все взгляды впились в меня. Взгляд Маркуса стал ещё острее, предупреждающим. Взгляд мамы — полным мольбы и надежды. А Кайден… я почувствовала, как он наконец повернул голову и посмотрел на меня. Не на невесту. На Оливию. В его взгляде, сквозь маску, на миг пробилось что-то живое — напряжённое ожидание, боль и… страх? Страх, что я откажусь? Или страх, что я соглашусь?

В эту секунду во мне всё перевернулось. Я не хотела оставлять его здесь, в этом аду его собственного создания. Я помнила того парня из гаража. Я видела его боль. Часть меня кричала, что он тоже жертва, что он заперт здесь со мной. Что если я убегу, он останется наедине с отцом и своим чувством вины навсегда.

Но тут же вспыхивала ярость. Он стоял рядом, пока его отец угрожал моей маме. Он привёл меня сюда. Он сделал этот выбор. Он выбрал сторону. Он стал моим тюремщиком. И какая разница, что у него внутри, если снаружи он — часть машины, которая меня раздавит?

Эти две мысли бились во мне, как птицы в клетке. Ненависть и жалость. Желание бежать и странное, предательское желание остаться и… спасти его от него самого. Это было безумием.

Губы мои онемели. Воздуха не хватало. Я увидела, как рука Маркуса медленно легла на рукоять пистолета у его пояса. Не угрожающе. Просто напоминая.

Я перевела взгляд на маму. Она снова едва кивнула, её глаза говорили: «Соглашайся. Это просто слова. Мы уйдём».

Я открыла рот. Горло было сухим, голос сорвался на первом же слоге, тихий, хриплый, чужой.

— Я… согласна.

Эти два слова прозвучали как приговор. Но не тот, который ожидали они. Мой приговор себе. Приговор, который давал мне шанс. Слова были произнесены. Фарс завершён. В зале повеяло ледяным облегчением. Маркус убрал руку с пистолета. Кайден резко выдохнул, и его плечи на мгновение обвисли, прежде чем снова напряглись. На его лице не было радости. Была усталая пустота выполненного долга.

Мама закрыла глаза, и по её лицу скатилась единственная слеза.

Церемония была окончена. Меня обменяли на клочок бумаги с подписями.

Всё. Теперь я официально принадлежала ему. Им. Этому дому.

Меня отвели в маленькую комнату рядом с залом — комнату для прислуги, где я должна была ждать начала «праздничного» ужина.

Вместо тюрьмы — золочёная клетка на коротком поводке. Я сидела на жёстком стуле, глядя в стену, и перебирала в уме каждую деталь плана. Каждая минута ожидания отдавалась эхом в том самом осколке решимости, что уже сформировался внутри. Этот ужин станет либо нашей свободой, либо нашей могилой. Третьего не дано.

Дверь приоткрылась, и вошёл Кайден. Он закрыл её за собой и прислонился к косяку, не подходя ближе. Он смотрел на меня так, будто пытался разгадать ребус.

— Ты сделала выбор, — произнёс он, и в его голосе не было ни злорадства, ни облегчения. Была лишь усталая констатация. — Правильный.

Я медленно повернула к нему голову. Я должна была сыграть. Сыграть так, чтобы он поверил. Я заставила свои глаза опуститься, плечи ссутулиться — позу побеждённой.

— У меня не было выбора, — тихо сказала я. Голос дрогнул — сама не знала, игра это или правда. — Если бы не мама... но она есть. И я не могу её потерять. Не так.

Он помолчал, его взгляд стал пристальным, сканирующим.

— Я думал, ты будешь бороться до конца, — тихо сказал он.

Внутри всё сжалось. «Бороться до конца». Он сказал это без издевки — скорее с усталым удивлением. Будто не верил, что это возможно.

Я подняла на него глаза, постаравшись наполнить их не ненавистью, а пустотой.

— У меня не осталось для чего бороться, — ответила я. Голос звучал ровно, почти безжизненно. — Ты сам всё решил. Осталось только принять.

Он помолчал, вглядываясь в моё лицо.

— Ты поэтому здесь?

— А где мне ещё быть? — я усмехнулась одними губами.

Это была полуправда, которую он должен был счесть за чистую монету. Он кивнул, и в его взгляде на миг промелькнуло что-то неуловимое — не торжество, а скорее… растерянность. Он словно искал в моих глазах огонь, к которому привык, и не находил его. Это, видимо, и смутило его.

— Ужин скоро начнут, — сказал он наконец, отводя взгляд. — Постарайся... чтобы всё прошло гладко. И… всё будет хорошо.

Он сказал это как заклинание. Для меня или для себя?

Он вышел, оставив меня в тишине. Его настороженность была знаком. Я его обманула. Но лишь наполовину. Теперь он пойдёт на ужин, ожидая покорной невесты, а не дикарки с планом побега. Это давало нам небольшое преимущество. И последний шанс.

Время тянулось мучительно медленно. Я сидела, не шевелясь, прокручивая в голове каждый шаг. Главное — не выдать себя раньше времени. Главное — дождаться момента.

А потом за мной пришли.

Кусок в горло не лез, когда внутри всё дрожало от напряжения. Каждая минута приближала нас к побегу — или к гибели. Я считала секунды, ждала знака от мамы.

Она сидела где-то в дальнем конце зала, среди других «почётных гостей». Я не смела смотреть в её сторону, чтобы не выдать себя, но всем телом чувствовала её присутствие. Она тоже ждала.

План был прост: она сделает вид, что ей дурно, я подхвачу её под руку и выведу из зала. В уборной нас ждала смена одежды и рюкзак. Оттуда — через окно прачечной на задний двор, к дыре в ограждении у старого гаража. Там, за стеной, начиналась свобода. Или смерть.

Оставалось только дождаться момента.

Шанс представился неожиданно — Маркус жестом подозвал Кайдена, и они отошли к выходу из зала. Я перехватила взгляд мамы. Она поняла.

Мы поднялись почти одновременно. Мама покачнулась, схватилась за край стола, я тут же оказалась рядом, подхватив её под руку. Кто-то обернулся, но лица были равнодушными — подумали, что женщине стало плохо с непривычки.

— Извините, — пробормотала я, уводя её к дверям. — Ей нужно выйти. Сейчас вернёмся.

Никто не остановил нас.

Первая часть прошла как по нотам.

Мы влетели в уборную, и мама сразу захлопнула дверь, прижав палец к губам. Несколько секунд мы стояли, затаив дыхание, прислушиваясь к шагам за стеной. Тишина.

— Быстро, дочка, снимай, — мама уже рвала застёжку на спине моего платья. Её пальцы дрожали, но движения были точными — она не теряла ни секунды.

Я замерла на мгновение, глядя на себя в мутное зеркало. Белое платье, идеально скроенное по моим меркам, — подарок Маркуса, символ моего порабощения — сейчас должно было остаться здесь.

Мама дёрнула застёжку — та не поддалась. Ещё раз. Сильнее.

— Чёрт, — выдохнула она. — Заело.

Я рванула шнуровку на груди, чувствуя, как ткань натягивается, но не поддаётся. Пальцы скользили по гладким лентам, завязанным слишком туго, слишком хитро. Кто-то позаботился о том, чтобы это платье стало моей второй кожей — чтобы я не могла снять его без помощи.

— Давай я, — мама оттолкнула мои руки и вцепилась в узел ногтями. Я слышала её прерывистое дыхание, видела, как дрожат её пальцы. И ничего не происходило.

А потом где-то в коридоре послышались голоса. Пока далёкие, но с каждой секундой всё ближе. Кто-то звал моё имя.

— Это уже за нами? — выдохнула я.

— Не знаю, — мама даже не подняла головы, продолжая терзать проклятую шнуровку. — Но времени почти не осталось.

Я смотрела на себя в зеркало — невеста в ловушке собственного подвенечного наряда. Белое платье, в котором меня вели к алтарю как жертву, теперь не отпускало меня буквально. Издевательство Маркуса оказалось буквальным: я не могла сбежать, не могла даже раздеться.