Живые

— А ты что предлагаешь?! — он крикнул, и в его крике слышалось отчаяние. — Выйти за стены с гордо поднятой головой и умереть в первый же день? Это не героизм, Оливия. Это самоубийство. А я не для того тебя учил, чтобы ты себя убила.

— Лучше могила, чем потерять себя! — выдохнула я. — Ты уже потерял. Ты больше не тот, кто учил меня. Ты стал его голосом, его руками. И самое страшное — ты убедил в этом сам себя.

Он замер. Вся ярость из него ушла, оставив после себя только леденящую, бездонную усталость и что-то похожее на стыд, который он тут же задавил.

— Может, ты и права, — прошептал он, не глядя на меня. — Может, тот парень и умер. Но он умер, чтобы здесь кто-то выжил. Чтобы ты выжила. И если для этого мне нужно быть монстром в твоих глазах… я буду им.

Он поднял на меня взгляд. В его глазах не было надежды. Только мрачная, неотвратимая решимость.

— Завтра. Свадьба. Приготовься.

Он развернулся и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка. Это был звук окончательного приговора. Не его отца. Его собственного.

Я стояла посреди комнаты, не в силах пошевелиться. В ушах всё ещё звенели его слова. «Завтра. Свадьба.» Два слова, которые должны были стать моим будущим. Я смотрела на дверь и думала: вот она, та самая клетка. Не с решётками — с обещаниями безопасности.

Ноги подкосились, и я опустилась на пол, прямо там, где стояла. Прислонилась спиной к кровати, обхватила колени руками. Сколько я так просидела — минуту, час — не знаю. Время перестало существовать.

А потом дверь скрипнула снова.

На пороге стояла мама. Её лицо было бледным и осунувшимся, но в глазах горел знакомый огонь тревоги.

— Доченька, — прошептала она, оглядываясь. — Они сказали…

— Я знаю, мама.

Она замерла, вглядываясь в моё лицо. В её глазах был страх — не за себя, за меня.

— Нет, — тихо сказала я. — Я не соглашусь. И ты это знаешь.

Она молчала. Долго. А потом шагнула ко мне и взяла за руки. Её пальцы дрожали.

— Я не переживу, если с тобой что-то случится, — выдохнула она. — Поэтому... у нас просто нет выбора. Мы должны попытаться.

Мы смотрели друг на друга, и между нами уже рождался план. Тот самый, который либо спасёт нас, либо убьёт. Третьего не дано.

Первой заговорила мама. Голос её был тихим, но в нём уже не было страха — только холодная, отчаянная решимость.

— Ты должна притвориться, — сказала мама. — Пройти церемонию. Во время ужина мы уйдём через старое окно прачечной.

Я кивнула, сжимая её руки.

Мама замолчала, её взгляд стал тяжёлым.

— Оливия… что бы ни случилось завтра… помни одну вещь.

— Что?

— Про Кайдена. — Она посмотрела на меня пристально. — Он не злой. Он в ловушке. В ловушке долга и страха. Он может стоять рядом с отцом. Он может выглядеть, как будто согласен. Но если присмотреться… ты увидишь не злость. Ты увидишь боль. Боль человека, который не знает другого способа.

— Боль? — я с горечью фыркнула. — Он помогает ломать людей!

— Боль того, кто сам сломлен, — тихо сказала она. — Он искренне верит, что, удерживая тебя здесь, он спасает тебя. Это неправильно. Но это не зло. Это трагедия.

Она взяла моё лицо в свои ладони.

— Я говорю тебе это ради тебя самой. Чтобы твоя ненависть не съела тебя изнутри. Твой враг — не он. Твой враг — система его отца. И Кайден… он её первый пленник.

Я молчала. Её слова казались мне наивными.

— Я не могу так думать, мама. Для меня он сделал выбор.

Она печально покачала головой.

— Тогда просто запомни мои слова. И если завтра… если ты увидишь его рядом с отцом — смотри в глаза. В самые глубины. Ты увидишь не палача. Ты увидишь того, кто заперт здесь так же, как и мы. Только клетка у него в голове.

Она обняла меня. Она пыталась оставить мне спасительную правду, но я была слишком ранена, чтобы её услышать.

В ту ночь я долго не могла уснуть. Лежала, глядя в потолок, прокручивая в голове детали плана. Каждый шаг, каждый звук, каждую секунду. Понимала: чтобы бежать, нужны силы. Приказывала себе спать — но мысли всё возвращались и возвращались. К маме. К Кайдену. К завтрашнему дню.

Уснула только под утро — тяжёлым, тревожным сном без сновидений.

А через несколько часов меня разбудили.

Церемонию назначили в главном зале дома Маркуса — бывшей столовой для приёмов, которая теперь больше походила на тронный зал местного царька. Не было ни цветов, ни музыки, ни гостей в праздничных нарядах. Были только ряды стульев, на которых сидели старшие офицеры гарнизона, охранники и несколько видных мастеров Фортиса. Все в чистой, но будничной форме. Их лица были каменными, взгляды — оценивающими, как будто они присутствовали не на бракосочетании, а на принятии присяги. Или на казни. Разница была невелика.

Воздух был густым от запаха воска, пыли и скрытого напряжения. Я стояла у импровизированного алтаря — просто стола, накрытого тёмной тканью, — в платье, которое нашли для меня. Платье, которое мне принесли утром, было белым. Ослепительно, издевательски белым. Чистым, как первый снег, которого я не видела уже много лет. Оно было сшито из добротной ткани, с длинными кружевными рукавами и высоким воротом, расшитым мелким жемчугом. И оно сидело на мне идеально. Как вторая кожа. Как если бы его шили по моим меркам, снятым тайком, пока я спала. Это белое пятно резало глаза, кричало о невинности, которую у меня отняли, о чистоте, в которую меня насильно рядили. Я чувствовала себя осквернённой этим прикосновением дорогой ткани к моей коже.

Это не была свадьба. Это была инсценировка капитуляции.

Маркус сидел в центральном кресле в первом ряду, не сводя с меня ледяного, изучающего взгляда. Он наблюдал не за невестой. Он наблюдал за заключённой, которая должна была публично подтвердить свой новый статус собственности. Его пальцы медленно барабанили по подлокотнику, отсчитывая секунды до того, как я должна была сломаться или подчиниться.

Его взгляд скользнул по платью, и в уголках его губ мелькнула тень удовлетворения. Ему нравилось видеть меня в этом платье, нравилось знать, что я наряжена куклой по его приказу. Невеста, у которой нет выбора.

Кайден стоял рядом со мной. Он был в парадном мундире, выглаженном до хруста, но его поза была неестественно прямой, а лицо — маской из белого мрамора, на которой не дрогнул ни один мускул. Только его руки, сжатые за спиной, выдавали нечеловеческое напряжение. Он не смотрел на меня. Он смотрел куда-то в пространство перед собой, будто стараясь мысленно отсутствовать в этом помещении. В его глазах, которые я мельком успела поймать до начала, не было ни торжества, ни радости. Там была та же пустая решимость, что и вчера, смешанная с чем-то похожим на стыд. И, может быть, мне только казалось, но в его взгляде, брошенном на моё белое платье, мелькнуло что-то похожее на… узнавание? Боль? Он видел меня в этом образе, и это причиняло ему страдание почти такое же острое, как моё.

Но самое главное — где-то в конце ряда, почти за спинами охранников, сидела мама. Её посадили на видное место — наглядное пособие, заложницу моего хорошего поведения. Её лицо было бледным, но она держалась прямо. Наши взгляды встретились всего на секунду. В её глазах не было осуждения. Там была бесконечная печаль, тревога и… ободрение. Она едва заметно кивнула, напоминая о плане. Этот кивок стал моим якорем в этом море ледяного безумия.

Священника не было. Его роль выполнял старый писарь Фортиса, зачитавший сухим, монотонным голосом текст «клятвы верности и единства». Слова были лишены всякого смысла, это была просто прозаичная констатация нового статуса: я отныне под защитой и покровительством семьи Маркуса, моя воля подчинена воле мужа и главы семьи, мои обязанности…